Средиземное море в этот час было цвета расплавленного олова. За иллюминатором каюты вода дышала тяжело, маслянисто, и каждый удар волны о борт отдавался в переборках низким, глухим стоном — будто корабль и сам был живой, и его тоже имели, размеренно, глубоко, без пощады. Солнце уже клонилось к горизонту, но жара не спадала; кондиционер гнал прохладу, а из скрытых динамиков лилась тягучая, обволакивающая музыка — саксофон, контрабас, чей-то хриплый женский голос, который пел не слова, а одно сплошное «ещё».
Андрей и Настя вошли в каюту Сергея Петровича и Кристины ровно к двум. Их ждали — расслабленные, полураздетые, с бокалами в руках, и сам воздух здесь был гуще, чем в коридоре: пахло дорогим парфюмом, кожей дивана и чем-то ещё, тёплым, женским, тем самым, что узнаёшь раньше, чем успеваешь понять. Жуков махнул рукой в сторону стола:
— Проходите, проходите. Пригубите.
Официант, будто выросший из-под палубы, поставил перед ними два бокала. В них плескалось что-то рубиновое, густое, с тонкой масляной плёнкой на поверхности — оно лениво ползло по стеклу, оставляя за собой дорожку.
— Это лёгкий возбудитель, — сказал Жуков, поигрывая своим бокалом, и рубиновая волна внутри качнулась, лизнула край. — Мы уже выпили. Так что и вам предлагаем — чтобы при сексуальном контакте впечатления были полнее. Никакой химии, никаких наркотиков. Только биологическое, чистое. Не бойтесь. Андрей посмотрел на Настю. Она едва заметно кивнула — и он произнёс:
— Раз контракт, согласие дали, подписали — давайте попробуем.
Вино было терпким, с пряной, чуть жгучей ноткой, которая не оставалась во рту, а сползала ниже, оседала где-то внизу живота тёплым угольком. Минут через пятнадцать Андрей почувствовал, как по телу разливается тянущая, ленивая волна — от затылка вниз, по позвоночнику, в пах. Рука сама потянулась под стол, к колену Насти, поползла выше, под тонкую ткань, и нащупала её жар — и её влагу, такую обильную, что подушечки пальцев сразу стали скользкими. Настя вздрогнула, прижалась бедром к его ладони, и он услышал, как у неё перехватило дыхание на середине вдоха. А напротив уже начиналось своё: Кристина запрокинула голову, подставляя шею, Жуков гладил её — от подбородка вниз, по горлу, по ключице, — и её губы приоткрылись в беззвучном вздохе, а грудь под тонким шёлком натянулась двумя острыми точками. Жуков поднялся и молча махнул в сторону огромного дивана — того, что мог вместить всех четверых разом. Сам он, раздеваясь на ходу, притянул Кристину за затылок, впился в её рот поцелуем — грубым, глубоким, с языком, — и повалил на подушки, не разрывая поцелуя. Она застонала ему в рот и вцепилась в его спину.
Андрей с Настей двинулись следом. Одежда слетала на пол — платье, рубашка, бельё, — и прохладный воздух каюты облепил кожу. Они опустились рядом, и Андрей, ещё не веря, что всё это происходит наяву, начал ласкать жену — рукой, как всегда, уверенно, зная каждую её точку наизусть. Но в этот раз пальцы скользили по ней иначе: влаги было столько, что она текла по запястью, и он понял — это от напитка. Он провёл по клитору, и Настя выгнулась, вцепилась ему в предплечье, толкнулась бедром в его ладонь, торопя.
Он спустился ниже, уложил её на спину, развёл колени и припал ртом. Сосал жадно, глубоко, губами и языком одновременно — так, что она вскрикнула и попыталась свести ноги ему на голову. Язык бил по клитору короткими, частыми движениями, губы втягивали, и через минуту Настя уже не стонала, а всхлипывала, комкая простыню, а её пальцы впились ему в
История одного наказания