Не согласится, — ответил Андрей. — Он должен поверить, что всё ещё держит нас в руках.
— Значит, придётся сделать вид, что мы подчинились?
Андрей кивнул.
Это решение давалось им тяжело. Им предстояло притвориться покорными, чтобы получить возможность выбраться живыми. Они должны были создать у Жукова впечатление, будто согласились на его условия, но на самом деле каждый их шаг должен был вести к освобождению.
Андрей разложил ситуацию по пунктам. Корабль, маршрут, охрана, связь, возможные свидетели, аэропорт, люди Жукова в Москве: всё это нужно было учитывать одновременно. Он понимал, что без помощи со стороны им не справиться.
Когда Жуков предложил сумму в десять раз больше первой, Андрей понял: Сергей Петрович будет стараться любой ценой получить их согласие. Он увеличил сумму ещё на пятьдесят миллионов и дали своё согласие. После всех подписаний и переводов Андрей заметил, как Жуков расслабился, и по его ухмылке прочитал всё: судьба Аксёновых, по мнению Жукова, была решена. Они отпустили ситуацию, и Андрей в тот момент поверил, что задуманное им и Настей получится.
Каюта у них была самая обычная, стандартная, палубой ниже, чем у Жукова, и потому лишённая всякого лоска: двуспальная кровать под бежевым пледом, встроенный шкафчик с зеркальной дверцей, пластиковый столик, привинченный к полу, да круглое окошко, за которым ходила чёрная вода. Над койкой тускло горел плафон в матовом колпаке, и от этого света всё в каюте казалось мягким и чуть нереальным, будто нарисованным. Пахло чистым бельём, Настиными духами и тем особенным, тёплым запахом двух тел, которые давно привыкли друг к другу. Они вернулись из кают-компании, где Жуков объявил им про оргию, и молча, не сговариваясь, поняли: сегодня в последний раз так, как было. Завтра они будут уже другими.
Андрей закрыл дверь, повернул защёлку и притянул Настю к себе. Она уткнулась лицом ему в шею и дышала, а он гладил её по спине, по волосам — медленно, будто запоминая. Потом поднял её лицо, поцеловал — сначала нежно, в уголок губ, потом глубже, и она ответила, приподнявшись на носках, вцепившись ему в плечи.
Они раздевались не спеша, помогая друг другу, и каждое прикосновение было важным, будто прощальным. Андрей стянул с неё платье через голову, и Настя осталась в одном белье под этим тусклым плафоном, и он смотрел на неё так, как смотрят на что-то, что вот-вот отнимут. Она расстегнула ему рубашку пуговицу за пуговицей, провела ладонями по его груди, по животу, и он тихо выдохнул.
Они легли — тесно, коленями в колени, — и Андрей целовал её всю: шею, ключицы, грудь, живот, спускаясь ниже, пока Настя не выгнулась и не вцепилась в плед. Она любила только его, отдавалась только ему, и он это знал — знал каждой клеткой, и от этого знания в нём поднималось что-то тёплое и горькое одновременно.
Когда он вошёл в неё, Настя обхватила его ногами и прижала к себе крепко, будто удерживая. Они двигались медленно, в такт друг другу, глядя в глаза, и в этой тесноте и неспешности было столько нежности, что оба почти задыхались. Слова были не нужны — только дыхание, только губы у виска, только шёпот её имени.
Они напивались друг другом, этой чистой, ещё ничем не тронутой любовью, будто в последний раз. И в глубине души оба знали: завтра Жуков и его суки пройдут по ним, и они станут другими — но вот эта ночь, эта кровать и это окошко с чёрной водой останутся их, нетронутыми.
Андрей ускорился, и Настя застонала ему в шею, прикусывая кожу, — и они кончили почти вместе, тесно,
Чебурашка.