горячо, сплетённые так, что не разобрать, где чьё тело. Потом он упал рядом, обнял её, притянул к груди, и они лежали, тяжело дыша, глядя в низкий потолок.
— Завтра всё будет по-другому, — прошептала она.
— Знаю, — ответил он и поцеловал её в макушку.
Москва встретила Андрея прохладой. Он вдруг остро, до рези в груди, вспомнил ту каюту, бежевый плед, круглое окошко с чёрной водой и Настю, прижимавшуюся к нему так, будто удерживала от падения. Последние минуты их чистого брака. А потом он сопоставил это с тем, что было после, когда Жуков взял их любовь и попробовал растоптать. И ведь не получилось. Андрей это просто знал — спокойно, без злобы, как знают о вещи, которую вертел в руках и понял до конца. Он помнил всё, как помнят порезы.
Он помнил, как они вернулись в ту каюту после «чистого» брака, отданного Жукову. У того, оказалось, член был чуть толще и длиннее — Андрей видел, как Настя на мгновение замерла, как широко распахнулись её глаза, когда Сергей Петрович вошёл в неё в первый раз. Она не смогла кончить с ним тогда — только выгибалась и дышала, а Жуков, навалившись, работал в ней тяжело и уверенно, пока она не обмякла, обессиленная и недовольная им и тем, что не получила того, что ждала. Во второй раз он довёл её — умело, размеренно, так же, как умел Андрей. Но в самый пик, на вершине, Настя нашла глазами глаза мужа. И он всё понял. Она была с ним. Не с Жуковым — с мужем, даже когда её тело содрогалось под чужим. И они с Кристиной кончали тоже, и это было вместе — все четверо, с разными партнёрами, но в один и тот же отрыв, отрыв от этой гадкой ситуации, в которую Жуковы загнали нас.
Что это было? Напиток, которым Жуков их опоил, или просто возбуждение, разлитое в ароматном воздухе той каюты? Он так и не узнал. Но было — не плохо. Было так, что у Андрея подгибались колени. И когда они ввалились к себе, он набросился на Настю, не успев закрыть дверь. Ему не было противно брать и ласкать жену после Жукова — он наслаждался каждой секундой, запахом её кожи, тем, как она подавалась и стонала, и они любили друг друга ещё целый час, не отрываясь, пока сила воли не заставила его оторваться: надо действовать по плану, плыть, спасать себя.
Настя провожала его взглядом и боялась: в море опасно. Но возбуждение не спадало, оно сидело в ней низко и настойчиво, и ей приходилось теребить себя, чтобы отпустило. Так продолжалось ещё пару часов после ухода мужа, пока за стеной гуляли звуки, песни и чей-то смех и секс в каютах и коридорах; она чуть не вышла, но сдержалась. Потом это ушло, но оставило след: как же это, оказывается, приятно, и как же хочется ещё.
Андрей, плывя к берегу, думал: почему? Почему он принял это, вкусил её после другого и не поморщился? И отвечал себе: в любимой нет противного. Просто сейчас они другие, а потом, когда всё закончится, разберутся. Да, им обоим было по кайфу от этого возбуждения, от того, как оно сгустилось в один момент. Эрекция не спадала даже в холодной воде. Он хотел Настю. А может, и другую взял бы — вот вопрос.
И всё же главный вопрос вертелся не об этом: что, чёрт возьми, дал им выпить Жуков?
Оказавшись в Москве, Андрей связался со своими бывшими товарищами и через «Боевое братство» решил получить поддержку.
Павел и Ирина