было другим, и кресло, как оказалось, помнило каждое его будущее. «Всё в этом дворце построено для других, - подумала она. - Дверные ручки, табуреты, притолоки. А кресло - единственная вещь, сделанная по мне». Мысль была страшной, и в ней была ложь, и в ней же была правда, и от этого она не знала, плакать ей или смеяться.
Ремень поперёк груди натянулся на вдохе. Она дышала против него - медленно, с усилием, чувствуя, как каждый вдох встречает сопротивление и всё равно доходит до дна, - и это было единственное сопротивление, которое она выбрала сама.
— Дышите, Ваше Величество, - сказал Эдрик по привычке. - Тело должно быть готово.
— Я сама.
Он замер на долю секунды. Потом кивнул.
Гул поднялся из-под пола, как рассвет под веками, и она встретила его без сопротивления. Зал, который в первый раз был для неё белой пустотой, теперь оказался полон звуков: скрип кожи, дыхание Оринны, шорох платья Лириэль у стены, её собственный пульс, который она слышала так ясно, как не слышала никогда. Лампы не гудели, а пели едва слышно, на одной ноте, и нота совпадала с гулом, поднимающимся из-под пола. «Вот как это выглядит, когда не боишься», - подумала она и тут же поняла, что в этой мысли есть трещина: она боялась. Просто больше не позволяла страху говорить вместо себя.
— Медленнее, - сказала она вслух и сама удивилась, как ровно прозвучал голос.
В прошлый раз этого слова не существовало: тогда можно было только терпеть темп, выбранный за неё. Эдрик замер, потом едва заметно кивнул и подчинился. Это маленькое подчинение чужой руки её собственному слову отозвалось глубже, чем само действие, потому что доказало: слово всё ещё имеет вес. Даже здесь.
Больше она ничего не говорила. Молчание тоже было решением.
Она держала взгляд на Лириэль, как на единственной неподвижной точке, и в какой-то миг увидела, что та сжимает в ладони кольцо с тёмным камнем так, что побелели костяшки. Дыхание Изольды сбилось на середине вдоха, как сбивается шаг на лестнице, где не хватает ступени, и она не стала его догонять. Это было последнее, что она увидела ясно.
Когда всё стихло и Эдрик у изножья кресла произнёс: «Вы вынашиваете, Ваше Величество», - она кивнула, не открывая глаз, и впервые эти слова не прозвучали приговором.
За опущенными веками мелькнуло в последний раз - не удержать, но и не испугаться: лицо матери, уже без серости, спокойное. Мэй и Джулс, смеющиеся о чём-то за стеной. Эссе, так и оставшееся ненаписанным. В эту ночь три вещи не понадобились; она не стала их звать. Она попрощалась с ними коротким выдохом, как прощаются на перроне, когда поезд уже тронулся.
Эдрик снимал ремни один за другим, без спешки: и это стало частью нового порядка, которого никто не записывал, но который теперь существовал между ними. Кожа под ремнями горела, отпечатавшись полосами, которые сойдут только к вечеру. Лириэль подошла и подала ей руку, помогая сесть. Изольда взяла её - и не отпустила. Лириэль не отняла ладони. Никто не торопил её вставать.
Она положила вторую руку на живот, который ещё не начал расти, и позволила себе быть.
Целиком. Без разделения. Собой.
И в самой глубине, где с самого начала жила тишина, тонко, как из-под воды, прозвучало - не низким хриплым голосом, каким та говорила в первую ночь, а совсем юным, без хрипотцы, девичьим:
Лихие 90-ые