на ту, что сбежала: я займу твоё кресло лучше, чем ты. Был стыд, а под стыдом любопытство: что будет, если на этот раз сказать «да» самой. Была гордость: я не закончу, как Мирейн, я поставлю условия. И было то, о чём она не хотела думать: если носить снова, можно будет - через чужих, пусть на несколько минут - держать на груди чью-то дышащую тяжесть.
Она не знала, чьё это «хочу» - её или зелья. Метода для этого вопроса у неё не нашлось.
Утром она позвала Эдрика.
— Я хочу пройти Обряд, - сказала она. - Снова. Добровольно.
Он посмотрел на неё с лёгким удивлением, почти незаметным; но она уже научилась читать его лицо.
— Ваше Величество, должен отметить: вы не обязаны. Тело ещё не полностью восстановилось. Мы можем подождать.
— Знаю. Но у меня есть условия.
Он молча склонил голову.
— Без процессии. Без обруча. Без гвардейцев за спиной и придворных у стен. Я сама надену платье и сама приму чашу. В зале будет Лириэль. И я буду говорить, когда захочу, и вы будете слушать.
— Принято.
Она ждала «но». Его не было.
— Реестр, - сказала она. - Каждое имя, каждый дом, каждый приют. Я хочу знать, где мои дети. Особенно тот, кого называют Лей.
— Принято, Ваше Величество.
— Всё?
— Всё. - Он поклонился, но в уголках глаз мелькнуло новое: не торжество и не жалость. Предусмотрительность. - Храм давно знает, что королевы, которые приходят сами, ставят условия. Это записано.
Она кивнула, как будто ничего не случилось. Но пол слегка качнулся под ногами: даже её бунт лежал заранее в нужном ящике нужного шкафа. «Значит, условия ничего не стоят?» - подумала она. И тут же: «Или стоят ровно столько, сколько я сама решу».
— Через три дня, - сказала она.
* * *
Накануне ей принесли платье. Тонкая грубая ткань, как мешковина; она узнала его по запаху: масло и полынь. Служанка хотела разложить платье на постели, но Изольда взяла его сама. Поднесла к лицу. Нашла пальцами застёжку на плече - маленький крючок, из тех, что в первое утро она чуть не сломала, - и расстегнула, и застегнула, и снова, раз десять, пока пальцы не выучили движение, не спрашивая. Потом встала посреди комнаты и протянула руку вперёд, запястьем вверх, так, как протянет завтра. Рука не дрожала. Это было почти смешно: она репетировала, как студентка перед экзаменом.
Каэль вошёл без вызова. Это было нарушением, и он знал; стоял в дверях, и по тому, как он держал руки, было видно, что он не решил, куда их деть.
— Не надо, - сказал он.
Он говорил это слово впервые за всё время. Оно вышло из него, как выходит заноза.
— Я не прошу ничего другого. Только это. Не надо.
Она смотрела на него и понимала, что именно этого и хотела - услышать - и именно поэтому не может принять.
— Каэль.
— Я знаю, что вы пойдёте. - Он провёл ладонью по лицу. - Я хотел, чтобы вы услышали это один раз вслух. От того, кому вы не прикажете замолчать.
— Услышала.
Он кивнул. Помолчал.
— Тогда я узнаю про Лея. Что бы вы ни выбрали. Где он, как, куда его отдадут. Это всё, что я могу, и я это сделаю.
— Реестр мне откроют.
— Реестр - это строчки. - Он посмотрел ей в глаза. - Я узнаю, как он спит.
Она шагнула к нему и положила ладонь ему на щёку - осторожно, помня, какая в ней сила, - и он закрыл глаза и на мгновение опёрся на эту ладонь всем лицом, как
Любимая собака (главы 1 - 6)