— Не за что, - ответил он и ушёл раньше, чем у неё нашлись другие слова.
* * *
Утром она шла без процессии. Той же дорогой, что в день бала, и на этот раз не повернула направо. Лириэль шла на шаг позади; Эдрик ждал у дверей, и больше не было никого. Двустворчатые двери из тёмного дерева с серебряными петлями стояли приоткрытыми - ровно настолько, чтобы войти боком, как в чужую спальню.
На пороге ноги остановились.
Не как тогда, не от ладони гвардейца между лопаток. Остановились сами: колени стали ватными, во рту появился вкус холодного камня, тошнота подошла к горлу, и слово «нет» встало там, как кость. Она повернула голову к коридору, к свету, к обычной жизни за спиной, - и увидела, что Эдрик не двинулся и не изменился в лице.
— Двери не заперты, Ваше Величество, - сказал он.
Те же слова она слышала у ворот обители, только другими. Все двери в этом мире были не заперты. В этом и был их способ.
Лириэль не сказала ничего. Но когда Изольда обернулась, она увидела, что та держится за медальон так, что побелели костяшки, а губы сжаты в узкую линию. Потом Лириэль произнесла одно слово - не Эдрику, а Изольде:
— Госпожа.
В этом слове было всё возражение, на которое у неё хватило прав.
Изольда стянула с пальца кольцо с тёмным камнем и вложила его Лириэль в ладонь.
— Подержи.
Лириэль закрыла пальцы. Изольда вошла.
Зал встретил её тем же светом и запахом озона и сладковатой медицины. Теперь она знала, откуда берётся этот свет и что стоит за этим запахом, - и от знания зал стал меньше, как становится меньше комната, в которую входишь с зажжённой лампой. В нём были те немногие, кому она сама разрешила остаться: Эдрик, жрица Оринна, двое молчаливых служанок. И Лириэль, у стены, со сжатой в кулаке рукой.
Служанки двинулись к ней, но она остановила их ладонью. Сама расстегнула застёжку на плече - раз, и ещё раз, как репетировала, - и платье упало к ногам, как мешковина падает с мешка. Холодный воздух коснулся кожи. Она не пыталась скрыть дрожь. Постояла обнажённой в этой тишине, давая себе время почувствовать, как воздух скользит по телу без чужой спешки, подгоняющей к следующему пункту ритуала. Дрожь была не от холода. Она была от предвкушения, и Изольда не стыдилась этой разницы.
Жрица Оринна подошла с чашей. Эдрик подошёл вместе с ней и смотрел Изольде в лицо - не на лоб, как всегда, а в глаза. Возможно, это тоже было записано в уставе. Возможно, нет. Она взяла чашу сама. Тот же вкус: горький, цветочный, с металлом на дне. Теперь она не вздрогнула, а узнала. Жар растёкся по горлу и груди знакомым путём. Три месяца назад этот жар был врагом и вторжением; сегодня она позволила ему подняться до конца и поймала себя на мысли, что разница между «терпеть» и «звать» тоньше, чем ей хотелось бы: тело хотело того же самого, что и тогда. Менялось не желание тела. Менялось только то, кто произносил «да».
Она сама подошла к креслу и сама легла в него - не спеша, как ложатся в постель. Металл под лопатками уже не казался холодным: он нагрелся от жара зелья или от неё. Ремни затягивали молча: запястья, лодыжки, поперёк тела. Пряжки щёлкнули, и она не стала проверять, поддаются ли они: она знала. Пряжка на груди легла не в то отверстие, что в прошлый раз, а в дальнее: три месяца назад тело
Деточка в сеточку