Следующие несколько дней прошли в тишине. Настя по сто раз на дню открывала чат с Марком и смотрела на его «Я видел фото в клубе», под которым теперь горели две галочки. Набирала «Я могу объяснить» — и стирала, потому что объяснить не могла даже себе. Набирала «Прости» — и тоже стирала: одно слово казалось издёвкой. Один раз набрала длинное сообщение, на полэкрана, про шантаж, про платье, про Ольгин совет, — а потом перечитала его и поняла, что про то, почему она осталась, там нет ни слова. Стёрла и его.
Больше всего её мучило другое: что с ней было в клубе. Как, почему? Она не узнавала себя в той женщине. И какое фото? То самое, из туалета? Или... Нет, об этом она не хотела даже думать, да и по времени не сходилось. Но Игорь же удалил его — при ней, дважды, медленно, чтобы она видела каждое движение. Значит, у него была копия. Дальше Настя старалась не думать.
На работе она улыбалась, кивала на планёрках и отвечала на письма. Леночка из бухгалтерии больше не говорила, что она светится, — теперь Леночка спрашивала, не заболела ли она.
Марк тем временем подписывал документы. Покупатели — молодая пара с младенцем — оказались людьми приятными и даже кошмарный сервант решили оставить. Марк смотрел, как девушка с ребёнком на руках ходит по отцовской однушке и прикидывает, где поставить кроватку, и думал, что отцу бы это, наверное, понравилось.
Инга написала ему в понедельник: «Заходи ещё 😏». Потом во вторник: «Ты живой?» Марк не ответил ни на то, ни на другое. Ему было стыдно, но больше — просто всё равно.
Мама проводила его до вокзала. Всю дорогу она молчала, а на перроне вдруг взяла его за руку и сказала: «Ты какой-то не такой, сынок». Марк обнял её и ничего не ответил.
В поезде он так и не уснул. Лежал на верхней полке, слушал, как стучат колёса и храпит сосед снизу, и листал переписку с Настей — с самого начала, с первых сообщений шестилетней давности. «Ты успел на электричку?», «Купи хлеба», «Смотри, какой кот!». Фотографии из Греции: Настя в соломенной шляпе на фоне белых домиков, Настя с мороженым, Настя спит на шезлонге с открытым ртом — эту он сфотографировал сам, и она потом неделю на него дулась. «Люблю, целую 😘» — каждое утро, сотни раз, тысячи. И в самом низу — фотография из прихожей, в том самом платье. «Ну как? 🙈», «Ревную тебя к зеркалу».
Он ревновал её к зеркалу. Смешно.
А сам? Марк закрыл глаза, и перед ними тут же встала Инга — смятая постель, её смех в потолок, «вот уж не ожидала такого зверя».
***
Поезд пришёл в Москву рано утром. Марк вышел на перрон с сумкой через плечо, огляделся — и увидел Ольгу.
Она стояла у колонны в длинном пальто, с двумя стаканами кофе в руках, и улыбалась так, будто встречала его здесь каждую неделю.
— Привет, путешественник, — сказала она и протянула ему бумажный стакан. — Капучино, без сахара. Я помню.
— Оль? Ты откуда здесь?
— Наська попросила встретить, — легко сказала Ольга. — Сама не смогла, работа.
Марк хотел спросить, откуда Настя знает, каким поездом он едет, если он никому не говорил, — но не спросил. Ему было всё равно. Ольга забрала у него сумку, хотя он и пытался возражать, и взяла его под руку.
О случившемся она не сказала ни слова. Ни «я всё знаю», ни «что у вас стряслось», ни «бедный ты мой». Она просто шла рядом и
Контр.груз