купил в ларьке у метро. А Насте так и не написал, что вернулся.
***
В субботу вечером с незнакомого номера пришло сообщение. Никакой фотографии на этот раз — только адрес и время: «23:00».
Марк долго смотрел на экран. Можно было просто удалить это сообщение, заблокировать номер, выключить телефон и лечь спать. Можно было, в конце концов, позвонить Насте и спросить прямо. Вместо этого в половине одиннадцатого он надел куртку и вызвал такси.
Такси привезло его к особняку в тихом переулке недалеко от центра. Никакой вывески — только тяжёлая дубовая дверь, домофон и камера над входом. Марк ожидал, что его не пустят: одет он был явно не по здешним правилам, в джинсах и куртке, да и вид у него, наверное, был такой, что лучше бы не пускать. Но охранник, едва взглянув на него, молча открыл дверь.
Внутри было полутемно и тепло, пахло духами, кожей и чем-то сладким. Красноватый свет, бархатные диваны, негромкая музыка. Глаза не сразу привыкли к полумраку, а когда привыкли, Марк понял, куда попал. Понял — и ещё несколько секунд стоял в темноте у входа, не в силах сделать ни шагу. Потом пошёл её искать.
Он шёл от дивана к дивану, вглядываясь в лица, и старался не смотреть на всё остальное. Получалось плохо. Отбиваться приходилось на каждом шагу. Женщина в маске взяла его за руку и с улыбкой спросила, не скучает ли он. «Нет», — сказал Марк и высвободил руку. Пара на одном из диванов поманила его к себе — он покачал головой и пошёл дальше. Какая-то девушка в одном белье загородила ему дорогу и провела пальцами по его груди. «Извините», — сказал Марк и обошёл её. Он отказывал коротко, не глядя, не останавливаясь, как отмахиваются от назойливых промоутеров на улице. Ему было не до них.
Её он узнал не сразу — сначала по волосам, рассыпанным по тёмному бархату, потом по смеху. Этот смех Марк знал наизусть: так Настя смеялась, когда ей было хорошо.
Она была не одна. На низком диванчике в глубине зала, в багровом свете, она полулежала на спине — на ком-то третьем, откинув голову ему на плечо. Обнажённая. Мужчина у её головы стоял на коленях, придерживая её за волосы и направляя член ей в приоткрытые губы. Настя брала его глубоко, иногда отстранялась на секунду, чтобы вдохнуть, облизывала губы и снова тянулась к нему сама. Между её разведённых бёдер склонился другой: держал её за щиколотки и вколачивал член ей во влагалище — размеренно и глубоко, так, что диванчик тихо поскрипывал. Третий, под ней, брал её в попу. От каждого толчка её грудь подпрыгивала, а соски блестели в свете ламп.
Ещё чьи-то руки гладили её живот, сжимали грудь, большой палец медленно давил на сосок. На коже Насти блестела испарина, по внутренней стороне бедра тянулась влага, и она выгибалась так, будто в её теле не было костей. Слышались влажные шлепки, сдавленные стоны, мужской шёпот — и смех, тот самый смех, который Марк когда-то любил больше всего на свете.
Марк смотрел — и не мог отвести глаз, хотя больше всего на свете хотел этого не видеть. Чужие руки. Чужие тела. И её лицо — запрокинутое, раскрасневшееся, совершенно одуревшее, с пустыми и счастливыми глазами. Такой он не видел её ни разу за все годы — даже в ту ночь, когда она присылала ему фотографии.
А потом она повернула голову — и посмотрела прямо на него.
***
Сначала Настя не поверила. Решила, что это алкоголь, полумрак, игра света — кто угодно, только не Марк. Марк
Школа 33-я и 34 части