был за семьсот километров отсюда. Он не мог быть здесь: он не знал этого адреса, он не написал ей, что возвращается, он никогда бы сюда не пришёл.
Но это был Марк — в своей старой куртке, в джинсах, с совершенно пустым и белым как мел лицом.
Настя застыла. Прошла секунда, другая, третья — она не могла пошевелиться, не могла вдохнуть, не могла отвести от него взгляд. Только смотрела, как он смотрит на неё, как закрывает глаза, как отворачивается, так и не открыв их, и уходит.
Потом что-то внутри неё сорвалось. Она рывком высвободилась из чужих рук, оттолкнула того, кто оказался ближе всех, и соскочила с дивана. Её никто не держал — кто-то удивлённо охнул, кто-то выругался, кто-то просто отодвинулся. Настя бросилась туда, где он только что стоял, но там уже никого не было. Она металась по полутёмному залу, натыкаясь на людей и на диваны, и не могла найти выход: всё расплывалось от слёз. Она даже не замечала, что плачет, — глаза просто слезились, будто она долго смотрела на солнце. А когда наконец нашла выход и выбежала на улицу, переулок был пуст.
Марка не было.
Холодный ночной воздух обжёг кожу, и только тут Настя поняла, что стоит на тротуаре голая — растрёпанная, босая, с засыхающей чужой спермой на теле и потёкшей тушью. Охранник у двери деликатно отвернулся.
Мимо медленно ехало такси. Водитель сбросил скорость и посмотрел на неё — долго, оценивающе, так, что она ощутила этот взгляд всей кожей, — а потом проехал мимо, не остановившись.
Охранник молча снял с себя пиджак и накинул ей на плечи. Настя даже не сказала спасибо. Она вернулась внутрь, нашла свой плащ, сумочку и туфли — платье искать не стала — и вызвала такси.
Домой она добралась под утро. Разулась в прихожей, прошла в спальню, открыла шкаф, чтобы достать домашнюю одежду, — и увидела в дальнем углу коробку из-под платья. Коробка стояла ровно, вплотную к стенке, а ведь в ту ночь Настя задвинула её туда кое-как, наискосок. Она открыла крышку. Платье, которое она затолкала в коробку скомканным комом, лежало аккуратно сложенным — рукав к рукаву, как складывают рубашки. Так складывал вещи только один человек на свете. Он был здесь, видел — и ушёл, ничего ей не сказав.
Настя опустилась на пол прямо там, у открытого шкафа, и просидела так, пока окончательно не рассвело.
***
В съёмной квартире не было ничего, кроме икеевской мебели и бутылки водки, которую Марк купил в круглосуточном магазине у подъезда. Он сел на пол у двери на балкон, прислонившись спиной к углу батареи, и пил прямо из горлышка, глядя на огни соседней высотки.
Он думал об отце. Опять об отце — хотя то, что он видел в клубе, вставало перед глазами, стоило только моргнуть. Об отце, который однажды вечером собрал два чемодана и тихо ушёл. Который никогда ничего не объяснял и никого ни в чём не обвинял. Который потом двадцать лет звонил сыну по дням рождения и спрашивал одно и то же: «Как там столица? Не обижает?»
Думал он и о Насте — о той, прежней. О том, как они впервые поцеловались на балконе у Ольги на дне рождения и как она потом смущённо сказала: «Мне пора, у меня родители строгие». О том, как в ту же ночь, всего пару часов спустя, он стоял в Ольгиной ванной, вцепившись в раковину.
Раньше Марк думал, что «Не обижает?» — это просто такая отцовская присказка. Сейчас ему казалось, что отец каждый раз спрашивал всерьёз. Будто знал, что рано
Русские попки в Закавказье