Сегодня с мамой ходили на городское мероприятие «ночь музеев», маме 50 лет, мне 18. Мы любим ходить с ней на подобное. Проболтались мы где-то до двух ночи, и решили зайти в последний ближайший в музей и топать домой. И это был музей - «музей секса», это что то. Холодный мрамор полов, эхо наших шагов в полупустом зале, наши стыдливо опущенные глаза, быстрые взгляды на экспонаты, слишком откровенные и друг на друга. Я обратил внимание, как её щеки порозовели при свете витрины с древними фаллическими предметами и одной статуэткой. Она поправляла прядь седеющих волос, собранных в пучок, а её пальцы чуть дрожали — почти незаметно, но я заметил.
Осмотрев все досконально мы на такси доехали домой, молча. Приняли душ и уже слегка повеселев принялись за чай перед сном, мама была уже в привычном халате под которым была ночнушка с трусами и я в одних трусах. Пили, болтали, делились эмоциями Обсуждали всё — историю, искусство, но ни слова о том последнем музее.
«Сегодня было... необычно», — сказала она. Слово повисло в воздухе, нагруженное невысказанным.
«Да», — согласился я. Горло пересохло - я сделал глоток чая. «Особенно тот последний музей»-осмелился я упомянуть о нём.
«Дааа... Мне понравилась та статуэтка», — вдруг сказала она, и её голос приобрёл странную, мечтательную нотку. «Та, что из слоновой кости. Женщина с... преувеличенными формами и мужчина членом. Говорили, это символ плодородия»
Я замер. Кровь снова начала стучать в висках. «Я её помню», — пробормотал я. мама стояла перед ней дольше, чем перед другими экспонатами, её пальцы слегка поглаживали собственную руку.
«Интересно, как люди тогда... выражали это, то что они хотели, один от другого». Голос у неё был тихим, хрипловатым от возраста и смущения. Я почувствовал, как жар разливается по моему животу, как будто кто-то влил туда расплавленный свинец. И предательское напряжение в штанах, внезапное и неудержимое. Я скрестил ноги под столом, лицо горело. Она заметила — я видел, как её взгляд скользнул вниз и мгновенно отпрянул, как от огня. Её губы сжались, и мы быстро заговорили о ремонте, о краске для стен, о чём угодно, только не об этом. Допив чай, отправились по своим койкам.
Живем мы в двушке на первом этаже, но в одной комнате и прихожей делаем ремонт, потому пока что тесниться приходится нам в одной комнате. Темнота в которой сейчас была густой, как чернила, нарушаемая только тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь щель в шторах. Воздух пах пылью ремонта — смесь, знакомая до боли. Две кровати стояли параллельно, разделенные лишь узким проходом, все остальное пространство было заставлены вещами перенесенными сюда на время.
Я лежал на спине, глядя в потолок, где тени от проезжающих машин скользили, как призраки. Тело было тяжелым от усталости, но разум — натянутой струной. Каждый звук казался оглушительным: скрип матраса под моим весом, шелест простыни, когда мама повернулась на бок. Я слышал её дыхание — ровное, но не спящее. Она тоже не спала. Мы не произносили ни слова
Возбуждение утихло, оставив после себя пустоту и странную, тягучую тяжесть внизу живота. Но стыд — нет. Стыд остался, стыд того что мама увидела что я возбудился при ней, стыд острый и живой, как лезвие.
С её кровати донёсся шёпот: «Ты спишь?»
Голос был таким близким в тишине, что я вздрогнул. «Нет», — ответил я, и моё собственное слово прозвучало хрипло, чужим.
«Я думаю, в древности не стеснялись», — продолжила она, и теперь её шёпот был почти у самого моего уха, хотя она не двигалась с места.
От судьбы не убежать