сквозь неплотно задёрнутые шторы и лежал на подушке, на одеялке, на моем лице, тёплый, настырный.
Голова была тяжёлая, во рту пересохло, и первая мысль, которая выползла из глубины сознания, была: «Приснилось». Ну конечно, приснилось. Музей этот дурацкий, разговоры, ночная духота, ремонт — всё смешалось, и мозг дорисовал то, чего не было. Я даже улыбнулась в глядя в потолок — надо же, какие сны бабе в пятьдесят лет снятся, потянулась, и тут же замерла.
Между ног саднило. Тянущая, сладкая, ни с чем не сравнимая боль — там, внутри, всё было натёрто, растянуто, наполнено той особенной тяжестью, которая бывает только после хорошего, долгого, настоящего секса. Я медленно сдвинула бёдра, и по позвоночнику прокатилась волна — не боль даже, а память о боли, эхо, отголосок. На простыне подо мной пятно, волосы на пизде склеились от спермы. Я лежала без трусов, глядя в потолок, и чувствовала, как краска заливает шею, щёки, уши. Значит, не сон. Значит, всё это было. Я, пятидесятилетняя женщина, трахалась ночью со своим восемнадцатилетним сыном, и кончила так, что до сих пор ноги дрожат.
Я повернула голову. Он спал — на своей кровати, раскинувшись на спине, одеяло сползло до пояса, и я видела его плечи, ключицы, тонкую полоску волос на животе. Дышал ровно, глубоко, как ребёнок. Мой сын. Мой мальчик. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается — стыд, нежность, что-то ещё, тёмное, липкое, что я не хотела называть. Я тихо встала, и на голых цыпочках вышла на кухню, налила воды, выпила залпом, но жажда не прошла. Приняла душ — горячий, почти обжигающий, стояла под струями, пока кожа не покраснела, но ощущение его члена внутри с меня не смывалось. Оно осталось где-то глубоко, в мышцах, в костях, в самом низу живота.
Сын проснулся к обеду, вышел на кухню — взъерошенный, сонный, в одних трусах. Я стояла у плиты, жарила яичницу, и когда он вошёл, рука с лопаткой дрогнула. Мы встретились взглядами — на секунду, не больше, — и он отвел глаза, сел за стол, я поставила перед ним тарелку. Ели молча. Он смотрел в телефон, я — в окно. Ни слова о ночи, ни намёка, ни полвзгляда. Только когда он уходил в свою комнату, я заметила, как он на секунду замер в дверях, будто хотел что-то сказать, но передумал. И я выдохнула — то ли с облегчением, то ли с разочарованием.
День прошёл как в тумане.
Вечером решила прогуляться за хлебом. Я накинула лёгкое пальто, предупредила сыночка, что иду в магазин, и вышла на улицу. Воздух был прохладный, пахло осенью. Я шла не спеша и пыталась собрать себя в кучу. «Это было один раз. Больше не повторится. Никто не узнает». Я почти поверила в это, почти убедила себя, что всё осталось в той душной ночи, в скрипе кровати, в темноте.
У магазина я столкнулась с соседкой — Тамарой, из шестнадцатой квартиры, та самая, что вечно всё знает первой. Она стояла с сумкой на колёсиках, и улыбалась так, будто ждала меня специально.
— Ой, Лен, — начала она, подходя ближе и понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Я тебя как раз хотела спросить. Ты утром-то... ну, всё нормально?
Я напряглась, но постаралась улыбнуться как можно беззаботнее.
— В смысле?
— Да я утром мимо шла, — Тамара сделала большие глаза, — а у тебя окно приоткрыто было. И я слышу — крики. Стоны. Ну, думаю, ничего себе, Ленка зажигает. Я аж остановилась. Стою, слушаю, думаю — неужели у тебя мужчина
В баре, без трусиков