нос, как поправляет бретельки. Через минуту не выдержал — заглянул за край.
Она тут же вытолкнула меня ладонью в грудь — легко, игриво.
— Я же сказала.
— Я только посмотреть.
— Вот когда выйду — тогда и посмотришь.
Я вернулся в кресло. Она вышла через минуту — и остановилась.
— Ну? — спросила она.
— Красотка, — я изобразил что-то похожее на то, как оценивают вкусный спелый фрукт, и даже прикусил губу.
— Ты всегда так говоришь, — мама засмеялась.
— Правда и только правда, и ничего кроме правды.
Она ещё раз посмотрела в зеркало, обернулась, сделала лёгкий круг — платье немного приподнялось от воздуха.
— Берём.
— Неужели всё? Нет уж, раз мы пришли — будем обновлять твой гардероб.
Она хотела что-то возразить, но я уже поднимался с кресла и тянул её к соседним стойкам. Продавщица, молодая девушка с понимающей улыбкой, куда-то исчезла — а после вернулась с небольшим ворохом разнообразных готовых образов и просто интересных вещей.
Дальше всё было как в музыкальном клипе 2000-х, под музыку, которую никто не включал. Она скрывалась за ширмой, шуршала тканью, и выходила — каждый раз другая. Вот она в светлых брюках и белой рубашке, застёгнутой почти доверху; повернулась, поправила воротник и посмотрела на меня строго, как учительница. Я поднял руки, сдаваясь. Она засмеялась и послала мне воздушный поцелуй — короткий, едва уловимый, но я поймал.
Потом вышла в чём-то летящем, цвета неба. Прошлась перед зеркалом, взялась за подол и повела им из стороны в сторону. Ткань поплыла, и на секунду мне показалось, что в магазине стало светлее. Она поймала мой взгляд в отражении, улыбнулась уголком губ и снова исчезла за ширмой.
Следующий образ был строже — тёмный, облегающий. Она стояла боком, рассматривая, как сидит на талии, и я смотрел на её профиль, на то, как она выпрямилась, потянулась. В этом было что-то от прежней её, деловой, собранной, — и я вдруг понял, что скучал по этой её стороне тоже. Она обернулась, поймала моё лицо, засмеялась.
— Что? — она сияла.
— Ничего. Просто смотрю.
— Смотри, — сказала она, чуть склонив голову набок. — Мне нравится, когда ты так смотришь.
Она покачала головой и скрылась. Вышла в коротком сарафане, покружилась, и подол взлетел выше, чем следовало, — она тут же придержала его ладонью, оглянулась на меня с притворным испугом, и мы оба засмеялись.
Музыка в голове не смолкала. Один наряд сменялся другим, и с каждым она становилась чуть смелее — то подмигнёт, то пошлёт поцелуй через всё примерочное пространство, то просто постоит, давая мне наглядеться. Я отвечал тем же — кивком, улыбкой, поднятым большим пальцем. Между нами через этот зал тянулась тонкая нить, и никто её не отпускал.
Когда она вышла в мужской майке — длинной, почти до колен, — я на секунду потерял дар речи. Майка была ей велика, висела свободно, и в этом было что-то такое домашнее, уютное и одновременно дерзкое, что я только и смог выговорить:
— Эту берём обязательно.
— Она же мужская.
— И что? Тебе идёт.
Она повертелась перед зеркалом, одёрнула майку снизу, и, кажется, ей самой понравилось.
В итоге мы вышли из магазина с несколькими пакетами. В них лежали узкие светлые джинсы, персиковая кофточка, лёгкая летняя рубашка — почти пляжная, — несколько симпатичных маек. И та самая, мужская, почти до колен.
На улице она взяла меня под руку и прижалась плечом.
— Ну и зачем мне столько? — спросила она, но в голосе не было ни капли упрёка.
Лили