Простыня сорвалась с двух крайних прищепок в ту самую секунду, когда в прихожей задребезжал домофон, и повисла на карнизе белым языком. Алина выругалась сквозь зубы, полезла обратно на табурет (одна ножка у него была короче остальных на толщину спичечного коробка, она это знала и каждый раз забывала), поймала край ткани и вдавила канцелярскую кнопку прямо сквозь шов в штукатурку. Кнопка соскользнула и содрала кожу с подушечки большого пальца. Алина сунула палец в рот и осталась стоять на табурете.
За стеной взвыл перфоратор. Валера из соседней квартиры третий день что-то сверлил в капитальной стене и делал это очередями, по минуте-полторы, с перекурами между ними. Стена под её ладонью мелко дрожала в такт, и казалось, что кнопка вошла бы сама, без её участия.
Домофон прозвенел ещё раз, коротко и виновато.
С табурета всё это выглядело жалко и немного смешно: два листа картона от холодильника на стульях, синяя полоса скотча на линолеуме, кабель торшера через всю комнату, ноутбук на стопке конспектов. Торшер она включила десять минут назад проверить, не выбьет ли пробки, и теперь он грел комнату, как печка: спираль гудела за диваном, в воздухе стоял запах разогретой пыли. Форточку Алина закрыла нарочно, иначе сквозняк раздувал простыню и свет плыл по стене, и сейчас уже жалела об этом.
Она спрыгнула и одёрнула кофту. Кофта была серая, вязаная, на больших матовых пуговицах, мамина, утащенная из шкафа в прошлый приезд домой, и висела на ней мешком: рукава закатаны вдвое, подол почти до середины бедра, застёгнута только на три нижние пуговицы, чтобы не сползал ворот. Грудь, из-за которой Алина сутулилась с восьмого класса, под этой вязкой почти пропадала. Лифчик она сняла ещё в три часа, потому что бретельки врезались в плечи, а показывать себя сегодня было некому: придёт одногруппник на полчаса, она его сфотографирует, он уйдёт. Теперь шерсть кололась по голому при каждом шаге, и Алина старалась шагать пореже.
Артём стоял на площадке с тяжёлым рюкзаком на одном плече и оранжевым шуршащим пакетом в руке. Куртка нараспашку, мокрые кудри на висках завились тёмными кольцами, а от него тянуло сырым уличным холодом и резким чистым запахом хлорки.
— Привет, — он широко улыбнулся, переступая на коврике. — Я без пяти пришел, во дворе круги нарезал, чтобы раньше времени не ломиться.
— Привет! Заходи скорее, — Алина забрала пакет и сгрузила его на обувницу. — Давай только живее, солнце садится, через полчаса свет сдохнет. Я чайник на плиту кину, а ты проходи, осваивайся!
Она убежала по узкому коридору в кухню.
Артём скинул кроссовки, повесил куртку на вешалку.
— Руки сполоснуть пустишь? — крикнул он в коридор. — После метро липкие.
— Прямо и налево! Полотенце чистое на крючке! — отозвалась Алина под шум набиравшейся в чайник воды.
Газ под конфоркой бодро пыхнул синим пламенем. Алина высунулась из кухни, перекрикивая закипающую воду:
— Хочу успеть, пока на улице ещё держится солнце, а потом чаю попьём! Генка с Катькой вообще-то обещали прийти, но пропали с радаров. Я думала — всё, пойду на пересдачу с позором.
— Да ладно тебе, — отозвался он из ванной сквозь плеск воды. — Мне в общагу все равно к семи. Времени вагон.
Он вышел в комнату, на ходу вытирая широкие ладони о джинсы. В бордовом толстом худи его плечи казались чужими и чересчур массивными для маленькой спальни. Он с любопытством оглядел белую простыню на окне, картонные щиты на стульях и тяжелую треногу фотоаппарата.
— Ничего себе баррикады.
— Рассеиватель, — Алина зашла следом, взялась за ремень камеры и кивнула на пол: —
Ольга 3-я часть. Вечер понедельника. и Ольга 4-ая часть. День третий. Я приз ? для Петра. Новый неожиданный оборот.