Звук прошёл по коридору и задребезжал в стёклах. Алина вздрогнула, ухватилась за эту паузу, как за поручень:
— Стой! Чайник! Держи метку, я сейчас!
Она вылетела в коридор, влетела в кухню и сдёрнула свистящий чайник с конфорки. Руки слегка дрожали. Она выключила газ, постояла, потом сунула оба запястья под холодную воду и посчитала до десяти, глядя в тёмное окно, в котором отражалась кухня и она сама: растрёпанная, в серой кофте, с красными ушами. Верхняя пуговица (она застегнула её, как всегда, наглухо, потому что так казалось безопаснее) давила под горлом. Алина расстегнула её. Потом застегнула обратно.
Из комнаты донёсся шорох ткани, мягкий шлепок, пружинный скрип дивана. За стеной снова завёлся перфоратор.
— Алин, мне так и стоять? — крикнул Артём. — Я тут уже вторую минуту позирую вхолостую!
— Стой! Ещё чуть-чуть!
На столе стояли две синие чашки, недавно купленные для её коллекции. Алина насыпала в одну сухой чабрец, залила кипятком до краёв, и вода зашипела, выбросив густую струю белого пара. Она взяла чашку кончиками пальцев, чтобы не обжечься, и вернулась в комнату.
Футболка лежала на диване, смятая, поверх толстовки. Он остался в одних джинсах и серых носках. Белая после бассейна кожа, крутые скаты трапеций, ямки над ключицами, ребра, которые мерно поднимались и опускались при дыхании, розовая полоса на плече от лямки рюкзака. Капля воды из кудрей скатилась по шею и пропала в ложбинке между ключицами. Алина проследила за ней взглядом и вдруг почувствовала, как пересохло во рту. Она сглотнула, и ей показалось, что этот звук слышно во всей комнате. Воображение сработало раньше, чем она успела его остановить. Она отогнала мысль и взялась за камеру. В видоискателе можно было смотреть на него сколько угодно, и никто не спрашивал, зачем.
— Держи, — Алина протянула ему кружку и сама удивилась, как хрипло это вышло. — Обеими ладонями. Обхвати, как будто на морозе греешься.
Артём взял чашку. Керамика обожгла пальцы, он поморщился, но сжал крепче, а потом поднял глаза на Алину поверх синего края: открыто, чуть насмешливо, уже не прячась.
— Горячо, блин.
— Потерпи ради кадра.
Она вскинула камеру и замерла. В кадре всё сошлось сразу, сильнее, чем она рассчитывала. Пар из кружки поднимался белыми клубами, обтекал его ключицы и широкую грудь и таял где-то у подбородка. Рассеянный свет от простыни мягко лежал на рёбрах и на животе, оставляя в ложбинках пресса тонкие тени. Над кружкой на неё смотрели глаза парня, который знает, что на него сейчас смотрят, и вовсе не против.
— Горячо, блин, — повторил он одними губами, не сбивая позы, и вокруг чашки закружился пар от его дыхания. — Кружка раскалилась.
— Потерпи ради кадра.
Она мягко вдавила спуск.
Клац. Раз.
Клац. Еще раз, поймав фокус на пар над его ключицей.
Клац.
— Всё, — выдохнула она, отрываясь от наглазника. — Ставь на подоконник, обожжешься.
Артём шумно выдохнул, сгрузил чашку на доску, потряс пальцами в воздухе, дуя на покрасневшие подушечки, и в два шага подошел к столу с ноутбуком.
Он встал рядом с ней — босой, полуголый, широкий; от него пахло горячей кожей и влажной тканью.
На мониторе высветился крупный план: глубокий полумрак комнаты, молочные завитки пара и полуобнажённый парень с чашкой в руках. Даже на снимке в его глазах читался такой нескрываемый интерес, что у Алины перехватило дыхание.
Артём разглядывал снимок несколько секунд, потом медленно покачал головой. — Ничего себе... Это реально я?
Алина повернула к нему голову. Он стоял совсем близко — его плечо было в двух сантиметрах от её свитера.
Приспичило на уроках.