Вставай вон туда, где скотч наклеен. Плечом к окну.
Артём шагнул на метку, развернулся и замер. Руки повисли вдоль швов, плечи поднялись к ушам.
— Куда смотреть-то?
— В форточку смотри, — Алина прильнула к окуляру. Пальцы на колесе выдержки чуть вспотели. — Вон на ту антенну на крыше. Плечи расслабь, ты не на параде.
Он переступил с ноги на ногу, усмехнулся: — Легко сказать. На меня в упор трубу навели.
— Тём. Ты живой вообще?
— Я на паспорт так снимался, — сказал он, почти не шевеля губами. — Фотограф мне говорит: «Не моргайте». Я и не моргал. Потом выяснилось, что в паспорт нужно, чтобы глаза были открыты, но чтобы человек ещё и чуть-чуть улыбался, а у меня на фото лицо человека, которого ведут на расстрел. Мать до сих пор показывает его родственникам. На моих похоронах пускай его и повесят.
Она сделала три пробных кадра. Зеркало сухо хлопало в тишине. Артём смотрел в окно, на антенну, и забавно хмурил переносицу, провожая взглядом ворон, садившихся на крышу напротив. За стеной смолкло сверло, и стало слышно, как шуршит вентилятор ноутбука.
Спираль торшера гудела за диваном. Комната с наглухо закрытыми створками нагревалась с каждой минутой, и в воздухе стояла тяжёлая духота.
Артём провёл ладонью по шее: — Слушай, Алин... Печка у тебя зверская. Сварюсь сейчас. Можно толстовку скинуть?
— Конечно, снимай. Кинь на диван.
Он ухватил подол худи на пояснице, стянул его через голову, взбив кудри, и швырнул толстую ткань в угол, оставшись в темно-серой футболке.
Они сделали ещё серию снимков. Алина меняла ракурс, просила его повернуть подбородок, но, приближая кадры на экранчике, хмурилась всё заметнее. Картинка выходила обычной, пресной — ничем не примечательный парень в серой футболке у окна. А перед ней стоял спортсмен: широкие развёрнутые плечи, точёные ключицы, сухая шея и стать, которую дешёвый трикотаж наглухо перечёркивал.
Она опустила камеру и посмотрела на него поверх штатива, прикусив изнутри щёку:
— Тём.
Он перестал разглядывать крышу, повернулся: — Что? Опять зажался?
— Да нет, нормально стоишь. Слушай... — она помедлила, глядя ему прямо в глаза. — Может, снимешь футболку? У тебя отличная фигура. Рельеф, борцовские плечи. Ты же пашешь в зале, анатомия идеальная. А свет от простыни ложится мягко, полутенями подчеркнёт каждую мышцу. Кадр будет совсем другой, живой. Обещаю.
Артём замер. Брови его медленно поползли вверх.
Он опустил взгляд на свои руки, потом поднял глаза — и посмотрел на неё совсем не так, как однокурсник на перемене. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на шее, на глубоком вырезе растянутой кофты, очертившем ключицы, и опустился к талии.
Уголок его рта дрогнул в ленивой, насмешливой полуулыбке.
— Про рельеф она говорит, — протянул он негромко, задержав на ней взгляд. — Сама-то чего в мешке ходишь? Прячешься, что ли?
Алина опешила. — В каком мешке?
— В этом вот, сером, — Артём кивнул на её кофту, не отводя глаз. Взгляд его потяжелел, стал откровенно оценивающим. — Тебя саму снимать надо, Алин. Фигура у тебя — дай бог каждой. А ты в какой-то балахон замоталась по самые уши. Зря прячешься.
Под его взглядом Алину словно ошпарило. Она дёрнула подол кофты вниз и отступила к штативу. Ей стало стыдно от того, как легко он разглядел её под мешковатой шерстью. И всё же внизу живота возникло неожиданное, сладкое напряжение.
— Ты зубы-то мне не заговаривай, — выпалила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Снимай майку, говорю. Свет уходит, Тём.
— Да сниму, сниму, — сказал он, явно наслаждаясь видом её покрасневших ушей. — Чего покраснела-то сразу?
Наш первый опыт свинга.