Сергей проснулся в шесть — за час до будильника. Он лежал и смотрел на жёлтые пятна на потолке. В дождь над изголовьем всегда проступало тёмное пятно, будто дом напоминал: он здесь хозяин, а они — будто гости, временные. В углу обои отслаивались лоскутом, напоминающим карту области. Сергей привычно подумал про ремонт и привычно отогнал эту мысль. Кредит за свадьбу ещё не выплачен, впереди коммуналка и продукты — в этом уравнении для молотка и новых обоев места не оставалось.
Раньше Сергей иногда обращался за помощью к отцу, но после его трагической гибели три года назад мог рассчитывать только на себя. И эта мысль не ударяла внезапно — она просто лежала где‑то под рёбрами, привычная и тяжёлая, как ещё один ежемесячный платёж, который никуда не денется.
Рядом спала Вика. Блондинка с длинными волнистыми волосами: они лежали свободно, а несколько прядей мягко обрамляли лицо. Свернувшись калачиком и поджав колени, она выглядела хрупкой и почти невесомой. У неё светлая кожа, выразительные голубые глаза, аккуратные черты и лёгкая, чуть застенчивая улыбка, которая проскальзывала даже во сне. В её облике не было нарочитой эффектности — скорее спокойная, тёплая красота, которая притягивает именно своей естественностью. Её фигура была женственной: плавные линии, тонкая талия, естественные пропорции.
Ей было всего двадцать два — с той юной грацией, которую не спрячешь.
Они поженились полгода назад, в январе, когда в ЗАГСе было морозно и почти пусто. Медового месяца не случилось: сразу работа, долги, вечная экономия. Вика раскладывала деньги по конвертам на кухонном столе, подписывая их ровным ученическим почерком: «квартплата», «еда», «кредит». Когда Сергей однажды предложил съездить куда‑нибудь хотя бы на выходные, Вика просто посчитала расходы на салфетке и покачала головой.
А сейчас он просто устал. На работе затишье — заказов почти нет, и это «почти нет» било по нервам сильнее любой гонки: когда ты водитель‑экспедитор, тишина на линии — это не отдых, это пустые километры и чувство, что машина едет, а деньги — нет. У Вики, хоть и был свободный график, покоя всё равно не было: она работала администратором в салоне красоты, где «свободный» значил только одно — ты на ногах столько, сколько нужно, чтобы всё держалось. Вечерами она возвращалась с гудящими ступнями, с этой привычной усталостью от чужих настроений: кому‑то не понравился оттенок, кто‑то опаздывал и срывался на ресепшене, кто‑то требовал «прямо сейчас», будто красота не терпит ни секунды промедления. И вот эта странная тишина — без срочных доставок, без недовольных голосов, без необходимости кого‑то успокаивать и всё успевать — вдруг стала давить сильнее любой суеты. Денег едва хватало на самое необходимое, а вспоминать о медовом месяце было больно.
И тут Сергея осенило: турбаза дяди Коли. Это не роскошь и не подарок, а просто шанс на неделю забыть об аренде, о конвертах на кухонном столе и о том, что каждый день нужно что‑то «вывозить».
Сергей осторожно коснулся её плеча — не сильно, будто боялся спугнуть сон, как что‑то хрупкое и редкое, что в их доме стало появляться всё реже.
— Просыпайся, любимая.
Она что‑то невнятно пробормотала, зарылась носом в подушку, будто хотела спрятать от света не только лицо, а вообще всю себя. Потом, сдавшись, потянулась — длинно, до тихого хруста в плечах, выгибая спину, как кошка, которая ещё надеется, что день можно отложить. Руки ушли вверх, пальцы растопырились, будто она пыталась ухватить ещё хоть пять минут тишины. Прядь волос упала на лицо, и Вика смахнула её, не глядя, всё ещё с закрытыми глазами.
Мы из чата