— Он не злой, — тихо сказал он, будто оправдываясь. — Просто громкий. Как моторка. Сначала пугает, потом привыкаешь.
Вика посмотрела на него и вдруг улыбнулась — искренне, без напряжения.
— Я не испугалась, — сказала она. — Просто… слишком много солнца. И слишком много людей. После города всё словно сразу навалилось.
Помолчали. Потом она всё-таки спросила — глядя на воду, чтобы вышло между делом:
— А чем он занимается? Мне любопытно, откуда он про мою спину узнал.
Николай вздохнул и посмотрел на неё.
— Массажистом был. Профессиональным. Со спортсменами работал, — он помолчал. — Потом бросил. Что там было — он не рассказывает, и ты не спрашивай. Люди к нему теперь ездят редко, но довольны. Особенно бабы довольны, — он усмехнулся одними глазами. — Так что руки у него не застаиваются. Руки — единственное, что ему и нужно.
Он внимательно посмотрел на Вику:
— Ты не лежи долго на солнце, кожа у тебя нежная, можешь и обгореть. Иди посиди в тени. Там, за соснами, скамейка. Или на лодке покачайся — она привязана.
Он встал, отряхнул штаны, посмотрел на озеро, будто проверяя, всё ли на месте, и пошёл вдоль берега, не оглядываясь.
Вика смотрела ему вслед. Ей нравился этот человек. Не так, как нравятся мужчины, а по-человечески, надёжно. От него не исходило угрозы, только глухая, устоявшаяся тоска, которую он давно перестал прятать. Ей стало его жалко — до замирания сердца. Подумать только: столько лет один, у воды, где каждый день одно и то же. Сейчас, глядя на его широкую, обветренную спину, она почувствовала внезапный прилив доверия. С ним не нужно было притворяться городской, лёгкой, весёлой. Ей можно было просто быть — уставшей, колючей, настоящей. И впервые она подумала, что, может быть, эта поездка — что-то вроде лечения.
Когда он ушёл, снова наступило то время, когда слышно всё — и своё дыхание в первую очередь. Сергей вернулся с водой, сел рядом, оперся на локти, посмотрел на Вику — на то, как солнце рисует светлые линии на её коже, как она вздыхает, расслабляясь, как её пальцы чуть сжимаются и разжимаются, будто она только сейчас отпускает что-то, что держала весь год.
— Знаешь, — тихо сказал он, — я рад, что мы сюда приехали.
Вика приоткрыла один глаз, улыбнулась уголком рта.
— Даже если тут пауки?
— Даже если пауки.
Она засмеялась — коротко, легко, как смеются, когда напряжение наконец уходит.
— Тогда я официально объявляю: это наш медовый месяц. Пусть и без пальм.
— Зато с ухой, — улыбнулся он.
Они посидели ещё немного, слушая озеро. А солнце уже неторопливо шло к вечеру, день ещё держался, щедрый на свет, и казалось, что впереди у них теперь не неделя отдыха, а целая маленькая жизнь, та, которую они давно хотели себе позволить.
Бетховен