Я жил отдельно от родителей — переехал работать в другой город. Решение было не простое, но я знал, что в нашем маленьком городке особо не развернешься. Большой город давал куда больше возможности и потенциала. Отец с матерью не стали отговаривать, я же обещал приезжать и звонить как только будет возможность. И я звонил. Матери по воскресеньям. Рассказывал коротко, про погоду, будни и работу. Беседы не длились долго, да и новостей будто бы не было. Она отвечала бодро, что-то рассказывала про соседей, засор на кухне, про очередных телефонных мошенников, и еще обо множестве других мелочей, не хотела вешать трубку и всегда добавляла в самом конце: «Ты бы приехал». Я каждый раз обещал. Но не приезжал.
Про измену отца я узнал от неё. Она позвонила поздно, в конце апреля, когда я уже собирался спать. Голос дрожал, слова путались, она начинала фразу и бросала её на середине.
— Я нашла у него в телефоне... Я не лазила, я просто взяла — он попросил посмотреть погоду, а там... Сынок, там такое...
— Мам, подожди. Дыши.
Она всхлипнула в трубку — коротко, будто ей было стыдно плакать. Потом рассказала: какая-то женщина, SMS, он клянётся, что больше не будет, что это было один раз, что она ему не верит. Я слушал и не знал, что сказать. Такие вещи не решаются по телефону, за сотни километров, когда ты даже не можешь сесть рядом.
Потом были недели звонков. Я успокаивал её, как умел, — неуклюже, короткими фразами, которые сам ненавидел. Отец звонил мне отдельно, тем же ровным голосом, каким говорил про рыбалку:
— Сынок, я всё понимаю. Я дурак. Но это закончилось. Скажи ей.
Я передавал его слова матери. Она не верила.
— Он так говорит, потому что ты его сын. А мне что делать? Смотреть, как он врёт?
В один из вечеров она снова плакала в трубку — увидела очередное сообщение, уже на её глазах. И я сказал:
— Приезжай. Хоть на пару недель. Возьму отпуск, погуляем, сменишь обстановку.
Она помолчала. Я слышал, как она сморкается.
— А отец?
— А отец пусть побудет один. Может, что-то поймёт.
— А работа? У тебя же...
— Разберусь.
Она согласилась. Был уже конец апреля, теплело.
Я положил трубку и минуту сидел в темноте, глядя в окно. И поймал себя на странном чувстве — не только жалости. Будто я выиграл что-то. Это было неприятно, и я не стал об этом думать. Переключился на что-то другое.
Надо сказать одно. С матерью у нас никогда не было особенно близких отношений — обычные мать и сын, без лишних эмоций. Она не сюсюкала, я не делился. Но после моего переезда она словно оттаяла: звонила чаще, при встрече норовила расцеловать — не в щёчку, а по-матерински, в губы, крепко, двумя руками держа за плечи. Я вырывался, отворачивался, ворчал: «Мам, ну хватит». Тогда мне казалось, что это слишком.
Возможно, вырывался не только поэтому. Было в этом что-то, чего я сам себе не признавал. На прошлый Новый год, когда все выпили и она танцевала с братом на кухне под старое радио, я поймал себя на мысли, что смотрю на неё не как на мать. Платье, распущенные волосы, смех — и я тут же одёрнул себя, так резко, что стало стыдно. Мысль мелькнула и исчезла. Но осталась где-то на дне, как соринка, которая не мешает жить, пока не начнёшь тереть глаз.
Глава 2. Диван у окна
Она приехала в начале мая, утренним поездом. Я встречал на вокзале, в толпе нашёл её сразу — серое пальто, дорожная сумка,
мой мужчина