А он не дарил очень давно. Я чувствую себя ненужной. Брошенной. И тебя за собой тащу, приехала тут. Прости меня.
Я обнял её — неловко, сидя на полу, — и она уткнулась мне в плечо. Плечи тряслись. Я гладил её по спине, говорил что-то банальное: что она нужна, как минимум мне, что никуда она меня не тянет, что мне хорошо. Она плакала сильнее.
А потом вдруг повернулась — резко — и поцеловала меня. Коротко, растерянно, будто сама не поняла, что делает. Я замер. Её губы были солёными от слёз.
Она отстранилась. Её рука осталась на моей щеке — тёплая, дрожащая.
— Сынок... это неправильно.
Пауза. Телевизор бормотал что-то в темноте — я даже не помнил, что он включён. Она смотрела на меня и не убирала руку. Я видел, как она борется с собой: в глазах было и «уйди», и «не уходи».
А потом она поцеловала снова. Уже не как мать. Медленнее, глубже, будто решаясь на что-то. Её пальцы скользнули в мои волосы.
Я не отстранился.
Не потому, что хотел этого. А потому, что в этот момент понял: если я сейчас отстранюсь, она останется одна. Совсем одна. И это было страшнее, чем всё остальное.
Поцелуй кончился сам — не резко, а будто выдохся. Она первой отвела губы, прижалась лбом к моему лбу и тихо, почти неслышно, сказала:
— Я не знаю, что делаю.
— Я тоже.
Мы сидели так ещё минуту — её рука на моём затылке, моя — на её плече. Потом она убрала руки и отстранилась, будто опомнившись.
— Иди спать, — сказала она. Голос был ровный, слишком ровный. — Пожалуйста. Мне нужно... побыть одной.
— Мам...
— Иди, сынок. Пожалуйста.
Я встал. Постоял в темноте, глядя на неё — она уже легла обратно, отвернувшись к спинке дивана, натянув одеяло до подбородка. Я хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Вернулся на кровать.
Лежал и слушал. Она не плакала — по крайней мере, беззвучно. Просто дышала неровно, слишком часто, будто тоже не могла уснуть. Я смотрел в потолок и думал, что надо что-то решить, что-то сказать, — и не мог. Мы были в двух метрах друг от друга, и это были самые длинные два метра в моей жизни.
Не знаю, сколько прошло времени. Я не заметил, как уснул.
Глава 6. Остывший чай
Утром я проснулся оттого, что в комнате было слишком тихо. Обычно она уже гремела чем-то на кухне, а тут — ни звука. Я вышел и нашёл её за столом: она сидела, поджав ноги, в халате, с чашкой чая, который, судя по всему, давно остыл. Смотрела в стену.
— Доброе утро, — сказал я.
Она вздрогнула — по-настоящему, плечами, — будто не слышала, как я вошел.
— Доброе.
И всё. Пауза, в которой было слышно, как тикают часы. Она не смотрела на меня. Я не знал, куда деть руки, и в итоге просто сел напротив.
— Ты не спала?
— Спала. Проснулась рано.
Враньё. У неё были тёмные круги под глазами. Мы оба молчали, и это молчание было другим, чем вчера, — не тёплым, а колючим. Вчера всё случилось в темноте, где можно было делать вид, что это не совсем мы. А сейчас был день, и мы сидели друг напротив друга — мать и сын, — и надо было что-то решать, а мы не знали что.
— Мам.
— Мм?
— Ты как?
Она наконец подняла глаза — и я увидел, что она не знает, что ответить. Что она сама себе не может объяснить, что вчера было и что теперь.
Восьмиклассница