Лунные полосы на покрывале сместились, стали короче, и комната, казалось, сузилась до этой кровати, до этих рук, до этого дыхания. Её руки то сжимали мои плечи, то беспомощно скользили по простыне, то снова возвращались ко мне, будто проверяя, что я всё ещё здесь. Я целовал её шею, её закрытые глаза, уголок губ, и чувствовал, как она начинает дрожать — сначала едва заметно, потом сильнее, — и как её дыхание становится прерывистым, почти беззвучным.
— Я тебя люблю, моя Олечка, — слова сами сорвались, тихо, почти у самых ее губ.
— Твоя, — ответила она так же почти не слышно.
В этот момент её взгляд был таким, что у меня внутри что-то оборвалось и перестроилось заново. Она выдохнула моё имя — коротко, как выдох, — и я почувствовал, как её тело сжимается вокруг меня, как волна проходит через неё, и это стало последней точкой. Я уткнулся лицом в её шею, чувствуя, как всё во мне сжимается и отпускает, и на несколько секунд мир сузился до её тепла, её запаха, её рук, всё ещё лежавших у меня на спине.
Мы не спали почти до самой зари, наслаждаясь такой привычной, но новой близостью.
А потом она уснула — первой, прижавшись ко мне всем телом, под тёплым покрывалом. Я лежал, и, наверное, впервые за долгое время, в моей голове было непривычно тихо. Её рука на моей груди, её дыхание у плеча, за окном — тот же город, а в соседней комнате — пока ещё пустые стены, которым совсем скоро предстояло стать новым домом для маленькой жизни.
Глава 29. Мы
Утро. Светлое. Такое, какое бывает только в конце апреля, когда зима уже точно осталась позади, а лето ещё не началось. Воздух прогрелся, но в нём ещё оставалась прохлада, и солнце светило мягко, не резко. Я проснулся раньше обычного — сон почему-то не шёл.
Она ещё спала. Лежала на боку, подложив ладонь под щёку, и дышала ровно, глубоко. Одеяло сползло, открыв плечо и округлившийся животик, который я гладил вечером, пока она не погрузилась в сон.
До срока оставалось примерно два дня. Врач сказала: «Считайте часы, а не дни». Мы считали. Или делали вид, что считаем.
Я встал тихо, почти на цыпочках прошёл на кухню, аккуратно закрыв за собой дверь в нашу спальню.
На холодильнике до сих пор висел календарь, где она отмечала недели. Крестиками, кружочками, иногда просто точками — как придётся. Девять месяцев уместились в тридцать девять отметок, и все они были разными. На последних уже были сердечки — розовые и голубые, вперемешку. Мы до последнего решили не знать, кто будет, мальчик или девочка. Доктора удивлялись, но по нашей же просьбе максимально держали нас подальше от этой информации.
За окном двор уже жил своей жизнью: кто-то выгуливал собаку, кто-то гремел мусорным баком, на площадке играли дети. Обычный двор обычного города. Наш двор.
Чайник закипел. Я налил две чашки — себе и ей, — и понёс в комнату.
Она уже не спала. Сидела на кровати, свесив ноги, и смотрела в сторону детской. Дверь была приоткрыта, и в щели виднелась кроватка — та самая, которую мы собирали вдвоём три недели назад, ругаясь над инструкцией и смеясь над деталями, которые никак не хотели совпадать.
— Все в порядке? — спросил я.
— Да, — она не обернулась. — Просто смотрю.
Я поставил чашки на столик у кровати, сел рядом. Она взяла свою — с синим ободком — и обхватила ладонями, как всегда.
— Уже скоро.
— Возможно, даже с минуты на минуту, — я улыбнулся, глядя в её
На коленях перед Леной