В конюшне было тихо, только тени от заходящего солнца лениво ползали по потрепанным доскам пола. Сквозь щели в стенах завывал ветер, будто его тянуло внутрь, к чему-то горячему и запретному, словно мотылёк, притягиваемый светом. Воздух был густой, пропитанный запахом пота, секса и какой-то животной похоти. А в центре всего этого — Марина, её миниатюрное тело, словно использованная тряпка, и, подобно пробке, запихнуто в механической утробе устройства для спаривания лошадей. Её задница, торчащая из узкого отверстия, выглядела как приглашение, как будто просила: «Смотри, трогай, делай что хочешь».
Её попка была когда-то аппетитной, как спелый персик, но теперь покрыта багровыми синяками и ссадинами, словно её долго и грубо имели. Ягодицы блестели от пота, смешанного с чем-то липким и грязным, и ветер, скользнув по ним, будто лизнул её кожу, заставляя дрожать. Между половинками виднелась ложбинка, мокрая и тёплая, а её анус, маленький и сморщенный, чуть пульсировал, выпуская тонкую струйку тёмной слизи. Запах был резкий, сладковато-грязный, как будто сама похоть сочилась из её тела.
Девушка даже в таком состоянии выглядела чертовски маняще. Её попка, вся в разводах спермы и соков, дрожала, будто умоляла о новых ласках. Ветер кружил вокруг, касаясь её кожи, и её тело невольно отвечало — лёгкая дрожь, смесь стыда и желания, пробегала по ней. Можно было представить, как эта попка покачивается, когда она идёт, обтянутая тугими джинсами, дразня всех, кто посмеет взглянуть. И сейчас, зажатая в устройстве, она была как на витрине — голая, уязвимая, готовая к чему угодно.
Словно поддавшись её безмолвному приглашению, ветер скользнул выше, к её пояснице, где кожа блестела от пота и грязи. Позвоночник проступал под тонкой кожей, а мокрые волосы прилипли к плечам, колыхаясь от его порывов. Её спина, казалось, до сих пор помнила, как выгибалась в экстазе, как дрожала под чем-то невероятно грубым и крупным. Ветер задержался, представляя, как она стонет, как её кожа покрывается мурашками от каждого касания.
Дальше была её шея, тонкая, с бьющимся пульсом, как у загнанной добычи. Она была влажной, покрытой плёнкой пота, и ветер ласкал её, чувствуя, как Марина вздрагивает. Её тело выдавало всё — страх, стыд, но и что-то тёмное, глубоко спрятанное желание. Он спустился к её маленьким грудям, прижатым к коленям. Соски, твёрдые и набухшие, торчали, будто умоляли о ласке. Ветер закружился вокруг них, и её грудь задрожала, дыхание стало прерывистым, как будто она всё ещё хотела, чтобы кто-то сжал их, укусил, сделал больно.
А потом раскинулся её живот. Раздутый, натянутый, как барабан, он выглядел так, будто вот-вот лопнет. Внутри что-то хлюпало, бурлило, и ветер, обнимая его, чувствовал жар её кожи. Этот живот, когда-то плоский и девичий, теперь был набит чем-то чужим, тяжёлым, и каждая судорога выдавала её падение. Ветер скользнул ниже, к её промежности, и вот тут началось настоящее зрелище.
Её малые половые губы, некогда аккуратные и розовые, теперь свисали, как два рваных куска мяса, багровые и опухшие. Они колыхались под порывами ветра, будто изодранные паруса, а он словно нарочно задул сильнее, заставляя их разойтись. Между ними скрывалась зияющая дыра — настоящая пещера, растянутая до предела, из которой сочилась густая, вязкая сперма, смешанная с её соками. Марина вздрогнула, когда ветер ворвался внутрь, лаская её вывернутые стенки влагалища. Её клитор, набухший и пульсирующий, торчал, умоляя о внимании. Запах был одуряющий — сперма, пот, её собственные соки, всё смешалось в этом влажном месиве.
Марина начала приходить в себя, её разум медленно возвращался. Ветер, гуляющий внутри её развороченной пизды, принёс ей страшное осознание, того, что
Жена-шлюха и преданный муж, акты I и II