— Почему ты всегда носишь мои носки? — Робин дернула плечом, отбрасывая рыжий локон с лица. Она разминала пальцы перед экраном телефона. На диване Ширли улыбнулась, поправляя очки. Их гостиная пахла корицей и старыми книгами.
— Потому, что они твои.
В четырнадцать они были неразлучны, как две половинки одной ракушки. Робин защищала застенчивую Ширли от школьных насмешек, а та читала ей вслух по ночам фантастические саги. Они спали в одной комнате, смеялись над глупыми мемами, мечтали о путешествии в Японию. Их родители, улыбчивые и вечно занятые врачи, называли дочерей "нашим маленьким парным ураганом". Любовь сестер была теплой, плотной тканью — без дыр и распущенных нитей.
Тот вечер пах мокрым асфальтом и бензином. Мать за рулем Peugeot торопилась на ночную смену, отец дремал на пассажирском сиденье. Дождь хлестал по стеклам. Робин задремала, уткнувшись в плечо сестры. Удар пришел слева — фургон протаранил их на перекрестке. Лобовое стекло рассыпалось алмазной крошкой. Робин очнулась от крика Ширли. Ее собственная рука неестественно вывернулась, но боль пришла позже, когда она увидела кровь на лице сестры. Отец не дышал. Мать хрипела, уткнувшись в подушку безопасности.
В больнице Робин держала сестрину руку, пока врачи говорили о переломе позвоночника. "Ходить не сможет", — сказал нейрохирург. Его пальцы пахли антисептиком. Робин не плакала. Она сжала зубы, глядя на бледное лицо Ширли под кислородной маской. Их мир умер вместе с родителями на том шоссе. Остались только они вдвоем — и стальная необходимость выжить. Робин бросила футбол, забыла о выпускном бале. Ее жизнь сузилась до размеров квартиры: уроки на кухне, ночные дежурства у кровати сестры, бесконечные физиотерапевты. Ширли училась писать лежа, прижимая планшет к груди. Первые ее рассказы пахли болью и лекарствами.
Робин видела, как подруги уезжают в колледжи. Слышала их смех из открытых окон машин. Иногда ночью она стояла у окна, ощущая холод стекла на лбу, и представляла Токио: неоновые вывески, запах удуна, смешные плюшевые игрушки в витринах. Но стоило Ширли пошевелиться или тихо позвать — Робин тут же бежала к ней. Их связь стала плотнее бетона. Они спали в одной комнате, как в детстве. Робин мыла сестру, расчесывала ее каштановые волосы, читала вслух до хрипоты. Ширли называла ее "мой рыцарь в синих джинсах". Их смех оставался одинаковым — звонким, чуть хрипловатым от невыплаканных слез.
Ширли писала. Сначала в блокноте, потом на стареньком ноутбуке. Ее пальцы летали по клавишам, а глаза горели. Первый роман — о двух девушках, потерявшихся в метель — издали под псевдонимом. Деньги были смешные, но Ширли плакала от счастья, прижимая чек к груди. Робин купила на них новую подушку для инвалидного кресла. Второй роман взорвал чарты. Интервью, гонорары, переводы на двадцать языков. Ширли стала Элис Морган — звездой лесбийской прозы. Ее фото теперь висели в книжных. Робин смотрела на них, вытирая пыль с рамки. Время для Ширли побежало вперед — турне, звонки агента, букеты от поклонниц. Для Робин оно застыло: те же маршруты до аптеки, те же упражнения для сестры по утрам, тот же запах антисептика в ванной.
Марк был симпатичным барменом с татуировкой дракона на предплечье. Он приносил Робин кофе, когда та забегала в кафе рядом с поликлиникой. Улыбался. Шутил. Звал на свидания. Робин согласилась через три месяца. Они ходили в кино, целовались в его машине. Марк пах пивом и кожей. Однажды вечером он пришел к ним домой. Ширли писала в гостиной. Марк обнял Робин на кухне, его руки полезли под футболку.
— Переезжай ко мне, — прошептал он губами в ее шею.
январские каникулы