Элизабет появилась через три дня. Молодая блондинка с аккуратным пучком вьющихся волос и теплыми серыми глазами. Она принесла с собой запах свежего хлеба и чистого хлопка, а не больничного антисептика. "Мисс Морган? Я Элизабет Картер. Огромная честь", — ее голос был мягким, но уверенным. Она не суетилась, не лезла с расспросами. Сначала просто осмотрелась в прихожей, оценивая пространство для коляски. Потом осторожно протянула Ширли руку для рукопожатия. "Можно мне показать вашу ванную? Чтобы понять, где что лежит". Робин стояла в дверях гостиной, наблюдая. Каждый жест Элизабет был плавным, профессиональным: как она поправила подушку за спиной Ширли, как сразу заметила пустой стакан воды на журнальном столике и наполнила его. Никакой жалости. Только внимание.
Робин пыталась заполнить внезапную пустоту. Она записалась на курсы фотографии в городском колледже — давняя мечта. Первый день был похож на прыжок в ледяную воду. Она сидела среди восемнадцатилетних студентов, чувствуя себя динозавром. Их разговоры о тусовках, музыкальных фестивалях, Тиндере казались чужими. Робин сжимала старый фотоаппарат отца, запах потертой кожи ремня напоминал о нем. Преподаватель, седая женщина в очках-стрекозах, попросила сделать снимок, передающий "одиночество в толпе". Робин направила объектив на девушку у окна, смотрящую на дождь за стеклом. Щелчок затвора прозвучал громко. Девушка обернулась — и Робин увидела в ее глазах знакомую тень, ту самую, что жила в ней все эти годы. Одиночество. Она вдруг поняла, что Ширли была ее щитом от этого чувства. Теперь щита не было.
На практике в парке она встретила Дэвида. Он фотографировал дрозда на ветке старого клена, его руки были испачканы землей от съемки грибов у корней. "Спарассис курчавый", — пояснил он, заметив ее взгляд. Его голос был низким, спокойным. Робин показала ему свой снимок — тень от скамейки, тянущуюся к играющим детям. "Она как мост в никуда", — сказал Дэвид неожиданно точно. Они разговорились. Он оказался биологом, изучал микоризу в городских парках. Его смех был тихим, глаза — теплыми карими, как кора. Они пили кофе из термоса, сидя на сырой скамье. Он рассказывал о том, как грибница связывает деревья в единую сеть, и Робин вдруг подумала о Ширли. О той невидимой нити, что пульсировала между ними. Дэвид не задавал личных вопросов. Он словно знал, что нужно Робин.
Они гуляли неделю. Только парки, музеи, набережная. Никаких кинотеатров или баров. Дэвид приносил ей пирожки с вишней, испеченные его бабушкой. Теплая выпечка пахла ванилью и детством. Однажды вечером, когда дождь застучал по крыше его крошечной квартирки-студии над цветочным магазином, Робин не поехала домой. Его комната была завалена книгами о грибах и старыми фотоальбомами. Запах старых страниц смешивался с ароматом свежих роз из магазина внизу. Они сидели на узком диване, пили чай, а Дэвид показывал ей снимки тропических орхидей, паразитирующих на древесных грибах. Его пальцы касались страниц аккуратно, почти благоговейно. Робин вдруг почувствовала странное желание — коснуться его руки.
— Они такие хрупкие, — прошептала она, глядя на фотографию нежного цветка.
— И сильные, — Дэвид повернулся к ней. Его взгляд был спокойным, как лесное озеро. — Они находят опору в самом неожиданном месте. И цветут.
Он не стал целовать ее первым. Это сделала Робин. Ее губы коснулись его угловатой челюсти, потом рта. Вкус чая с бергамотом и чего-то еще — теплого, человеческого. Его руки легли ей на плечи, нежно, без давления. Они медленно сдвинулись на пол, на мягкий ковер. Дэвид расстегнул пуговицу ее рубашки, его пальцы скользнули по ключице. Робин вздрогнула от прикосновения — не от страха, а
Новые подруги