— Твоя сестра — взрослая. У нее есть деньги на сиделку. Хватит быть приложением к ее коляске.
Робин отшатнулась, будто обожглась.
— Ты не понимаешь. Мы...
— Мы что? — Марк фыркнул. — Вы же не лесбиянки, в конце концов! Это твоя сестра на этом зациклилась. У тебя не остается времени на меня, или ты хочешь стать вечной нянькой? Выбери уже свою судьбу.
Робин посмотрела на дверь в гостиную. Услышала стук клавиш. Представила, как Ширли роняет голову на клавиатуру от усталости после писанины. Без слов она открыла входную дверь. Указала рукой на улицу. Марк побледнел.
— Ты серьезно? Из-за калеки?
Робин толкнула его в грудь. Сильно. Марк оступился на пороге и кубарем скатился с трех ступенек крыльца. Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось о ребра. В гостиной клавиши замолчали. Ширли катила коляску к кухне, ее глаза расширились от вопроса. Робин молчала. Только пальцы впились в холодную древесину двери. Сестра поняла без слов. Ее рука легла на руку Робин — легкая, теплая. Тактильный якорь. Никаких упреков. Никаких "я же говорила". Только это прикосновение, которое говорило: "Я здесь". Робин сглотнула ком в горле. Марк стучал кулаком в дверь, кричал что-то про "уродливую калеку" и "больную на голову". Робин закрыла глаза. Запах его кожи, пива — все это внезапно стало отвратительным. Она включила громкую музыку — старый альбом их любимой группы из подросткового периода. Грохот гитар заглушил его голос. Через десять минут наступила тишина. Только тяжелое дыхание Робин и тиканье кухонных часов. Ширли молча подкатилась к холодильнику, достала две бутылки холодного пива. Хлопок открывающихся крышек прозвучал громко. Она протянула одну Робин. Холодная бутылка обожгла ладонь. Они пили молча, глядя в окно на темнеющую улицу. Фонари зажглись, отбрасывая длинные тени. Робин почувствовала, как напряжение медленно покидает ее плечи. Она опустилась на пол рядом с коляской сестры, прислонившись головой к ее бедру. Ширли запустила пальцы в ее рыжие волосы, медленно расчесывая спутавшиеся пряди. Знакомое движение из детства. Робин закрыла глаза. Запах пива, пыли на полу, слабый аромат лаванды от одежды Ширли. Мир сузился до этого угла кухни, до тепла сестры рядом. Никаких Марков. Никаких выборов. Только они. Всегда.
На следующее утро Ширли позвонила агенту. Не для обсуждения нового контракта. Ее голос был спокоен, деловит. "Мне нужны контакты надежных агентств по уходу. Лучших. Деньги не имеют значения". Робин, стоявшая у плиты и помешивающая овсянку, замерла. Ложка звякнула о край кастрюли. Она обернулась. Ширли смотрела на нее прямо, телефон прижат к уху. В ее карих глазах не было сомнений, только твердая решимость. "Да, Эмма. Сиделку. Полный уход. Я хочу освободить свою сестру". Робин почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за ручку плиты. Горячий металл обжег ладонь, но боль была тупой, далекой. "Ширли, нет..." — начала она, голос сорвался. Сестра подняла руку, веля замолчать. Ее пальцы сжимали ручку коляски так, что побелели костяшки. "Это не обсуждается, Роб. Ты отдала мне десять лет своей жизни. Теперь твоя очередь жить". Звук этих слов — четких, не терпящих возражений — ударил Робин по животу. Воздух вышел из легких. Она увидела в глазах Ширли не вину, а любовь — огромную, жертвенную. Любовь, которая требовала отдать свободу обратно. Робин отвернулась к окну. Солнечный луч упал на старую трещину в стекле, сверкнул радугой. Она сжала обожженную ладонь в кулак. Боль прояснила мысли. Это был не отказ. Это был подарок. Страшный и прекрасный. Она кивнула, не в силах говорить. Ширли улыбнулась — маленькой, грустной улыбкой — и
Очень красиво про половой акт