Бессонница. Стрелки на будильнике неумолимо приближались к четырём часам утра, а сон всё не приходил. Сдавленный вздох отчаяния вырвался из груди, и в темноте возникла фигура, надевающая джинсы и свитер. В голове созрело лишь одно решение – отправиться на прогулку по прохладному предрассветному лесу.
Тишина. Лишь изредка с листьев срывались капли росы, падая на мох. Туман стелился между стволами сосен, скрывая тропинку и превращая знакомый лес в чужой. «Как в таинственном лесу», — промелькнула мысль у фигуры. Воздух же был сырым и холодным, приятно наполняя лёгкие после душной квартиры.
Человек шёл без цели, погружённый в свои мысли, наслаждаясь дыханием и хрустом сухих веток под сапогами. Лес в это время казался безжизненным, спящим. Даже птицы молчали. Только тень от фигуры мелькала на стволах, длинная и неуклюжая в свете редких фонарей на опушке.
И вдруг сквозь звенящую тишину пробилось что-то другое. Приглушенный, хриплый звук. «Сопение? Стон?» — останавливаясь и прислушиваясь. «Нет, не показалось».
Стоны повторялись — сдавленные, протяжные, полные какой-то болезненной муки или какого-то другого чувства. Звук доносился справа, из-за густого куста, примерно в двадцати метрах. Любопытство, смешанное с тревогой, заставило фигуру двигаться вперёд. Пригнувшись, пробираясь сквозь колючие заросли и мгновенно замирая, ошарашенной картиной, развернувшейся на небольшой полянке.
Стройная юная девушка в белой блузке, которая сползла с одного плеча, открывая бледную влажную от пота кожу. Однако самым примечательным в этой сцене была её поза.
Она стояла на коленях и локтях, уткнувшись лбом в мох. Её синие джинсы были спущены до щиколоток, обнажая длинные изящные ноги и... то, что было между ними. Упругие, ещё почти девичьи ягодицы были выставлены вверх, широко раздвинуты в позе полного подчинения. И между этих белоснежных полушарий, в её самой интимной точке, утопал огромный алабай.
Мощный, как молодой буйвол, пёс с рыжей шерстью возвышался над ней. Его передние лапы железным кольцом сжимали её тонкую талию. Когти впивались в нежную кожу, оставляя алые борозды.
Его задняя часть работала как поршень: с бешеной, нечеловеческой скоростью и силой он двигал своим тазом вперёд-назад, вбивая в неё свой чудовищных размеров член. «Что за!..» — шокировано воскликнула про себя фигура, но в то же время дрожащими пальцами доставая телефон и включая камеру. На экране сцена стала казаться ещё более пошлой и детализированной.
Член пса был огромен, толстый, как запястье мужчины, длинный, ярко-красный и с раздутой, пульсирующей вздутием у основания. И он входил в неё полностью, до самых яиц, но самое шокирующее — это её промежность.
Там, где для такой юной, хрупкой девушки можно было бы ожидать увидеть нежную и девственную щёлочку, едва прикрытую тонкими розовыми губками, открылась настоящая пещера. Её влагалище было не просто растянуто, а деформировано частым использованием.
Вместо того чтобы быть пухлыми и упругими, её половые губы висели обвисшими ярко-алыми лепестками, словно пережаренный бекон. Края их были тёмными, с синеватым отливом, покрытыми сеточкой лопнувших капилляров — явные следы жестокого и регулярного растяжения.
Каждый раз, когда пёс оттягивал её назад, на его члене и на её половых губах блестела обильная смазка — густая, белесая, почти сливочная. Она сочилась из неё ручьём, стекая по внутренней поверхности бёдер и капая на мох, образуя липкую лужицу. Это была не просто смазка — это была смазка развращённой опытной шлюшки, чья юная щель давно перестала быть девственной и теперь ожидала только мощных и болезненных вторжений.
Девушка стонала, но это были не стоны боли, а низкие, хриплые звуки, выдававшие её извращенное удовольствие. Её спина выгибалась дугой, а пальцы впивались в мох. При каждом сокрушительном толчке пса, когда его шар с хлюпаньем входил
После группового секса Пашка женился на Юркиной матери