Ещё когда в первый раз Дима загнал меня в пустую аудиторию после вечерней анатомички, я поняла, что нравлюсь этому грубому наглому старшекурснику…
Я отлично понимала правила этой игры. Для него всё было просто развлечением, способом утвердить своё превосходство над первокурсницей, уломать меня, уложить в постель, а затем всем хвастаться, утверждая своё эго.
Кто бы мог подумать? Я, Лиза — та самая, которую на потоке считают нежной, изящной, умной. Вечная отличница по биологии и химии — теперь заперта в пустой аудитории с ним. С Димой. Четверокурсник, который старше меня на четыре года и возвышается надо мной на целую голову. Дима обычно «работал» с теми, кто посговорчивее — с девчонками, которые сами искали его компании.
Я же выглядела слишком правильной и недосягаемой для обычных парней. Ну как парни? — скорее мальчики. Светлые, бархатные волосы, идеальный стан, ухоженная, очаровательная девушка. Но именно в тот вечер, когда я задержалась в анатомичке, перерисовывая схемы сосудов, он подошёл, нахмурился и сказал властно:
— Пойдём, покажу на трупе сосуды. Так проще изучать анатомию.
Одногруппник, с которым я обсуждала схемы, сразу стушевался и ничего не сказал. И именно эта уверенность Димы почему-то толкнула меня пойти следом.
В аудитории он закрыл дверь на ключ, и резко прижал прижал меня к парте и начал методично «проверять». Я отбивалась, ругалась, брыкалась и пыталась вырваться — но вдруг поймала себя на том, что начинает это нравится. Не от страха. От постыдного осознания: он не спрашивает разрешения. Дима берёт.
И это очень сильно нравилось мне. Большинству мальчиков на курсе не хватает такой наглости и уверенности от которых тают девушки.
Я начала терять волю к сопротивлению, затихла, опустила руки, Дима, почувствовав перемену, усмехнулся и медленно задрал её серую рубашку. Лиза стояла, пылая щеками, глядя в пол, пока его ладони грубо, оценивающе мяли грудь через тонкий лифчик.
— Хорошая, — бросил он небрежно. — Жаль, что такая зажатая.
— Д-авай... сперва куда-нибудь сходим, — выдохнула я, глотая воздух. Слабый протест звучал глупо и неубедительно даже для её собственных ушей. — В кино... или...
Его пальцы уже шарили под лифчиком, холодные грубые пальцы мяли грудь. Я слабо застонала.
— Потом сходим куда хочешь, — Дима сказал бескомпромиссно, без намека на дискуссию. — А сейчас мне интересно другое.
Он наклонился, и его губы обожгли мою шею горячим, влажным поцелуем. Зажмурилась, пытаясь отстраниться, но спина уперлась в парту. В ушах гудело от собственного стыда и возбуждения. Мысли путались, мелькали обрывками: "почему я не сопротивляюсь?", "я же хорошая девочка, почему мне это нравится?"
— Сделай мне минет и я тебя отпущу, — сказал парень даже ни капельки не постыдившись своего поведения — че, ты ломаешься? Тебе же нравится.
Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я стояла, прижатая спиной к холодной парте, и мир сузился до его лица, до его глаз, в которых плескались насмешка и уверенная власть
Я опустила глаза. Взгляд скользнул по одежде и застыл на промежности Димы. Руки висели по бокам, безжизненные и чужие. Часть меня, та самая «хорошая девочка», круглые отличница, кричала в ужасе, требуя ударить, закричать, сделать хоть что-то. Но другая, та самая, что родилась в этой комнате под его горячими, властными прикосновениями, шептала: «Он прав. Мне понравится»
— Я... я не умею, — прошептала тихо и голос предательски дрогнул. Слабая, жалкая попытка выиграть хоть мгновение, хоть иллюзию контроля.
— Научишься. Быстро. — Дима усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли удивления. Он видел меня насквозь.
Он взял за запястье железной хваткой, не оставляющей шансов. Я не сопротивлялась, когда
Бухгалтерская доля