— Нет, — отрезал он. — Ты должна понять, что бывает, когда меня не слушают.
Он отстегнул ремень. Звук кожи, выходящей из шлёвок, прозвучал в тишине аудитории особенно громко.
Я замерла.
Первый удар пришёлся по ягодицам — звонкий, резкий. Я вскрикнула, дёрнулась вперёд, но Дима прижал меня сильнее. Второй — сильнее, кожа вспыхнула огнём. Третий, четвёртый, пятый — он хлестал методично, без пауз, ремень свистел в воздухе, оставляя красные полосы на белой коже. Я уже всхлипывала в голос, ноги дрожали, слёзы капали на парту. Ягодицы горели, каждый удар отдавался жжением, переходящим в глубокую, пульсирующую боль. Извивалась, пытаясь увернуться, но он держал крепко, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Удары сыпались один за другим — на ягодицы, на бёдра, даже пару раз по спине под рубашкой. Кожа стала багровой, горячей, невыносимо чувствительной.
Наконец он остановился. Положил ремень рядом, провёл ладонью по раскалённой коже — медленно, почти ласково. Лиза вздрогнула от прикосновения, всхлипнула громче.
— Больно? — спросил он тихо.
— Да… — прошептала я сквозь слёзы.
— Должно быть больно. Чтобы запомнила.
Он наклонился к моему уху, почувствовала его дыхание.
— Теперь скажи: почему ты не пришла?
Я молчала, только всхлипывала. Дима сжал её запястья сильнее.
— Отвечай.
— Потому что… стыдно… — прошептала слабым голосом. — Я не хочу быть… такой…
— Такой — это какой? — он провёл пальцем по её мокрой щеке. — Послушной? Моей?
Я не ответила. Только сильнее закусила губу.
Дима развернул меня к себе. Лицо было мокрым от слёз, глаза красные, губы дрожали. Он взял за подбородок, заставил посмотреть прямо.
— Завтра. 18:30. Комната подготовки. Без трусов. Без лифчика. И без этих глупых игр в «я хорошая девочка». Поняла?
Я смотрела на него долго. Внутри всё болело — и ягодицы, и горло, и что-то глубже. Но в этом взгляде уже не было бунта. Только покорность. И между ног собралась влага.
— Да… — выдохнула. — Поняла. Я приду…
Дима кивнул. Отпустил подбородок, поправил юбку — почти нежно.
— Иди. И не забудь мазать кремом. Завтра будет хуже, если не послушаешься.
Он открыл дверь и вышел первым.
Я осталась стоять у парты ещё минуту, еле сдерживая слёзы. Потом медленно пошла к выходу, чувствуя, как каждый шаг отдаётся жжением в ягодицах. И в этот момент точно знала:
Завтра я приду ровно в 18:30. Без трусов. Без лифчика. И без всяких попыток сопротивляться.
Я пришла сюда ровно в 18:30. Как он и велел. Без лифчика, без трусов. Под тонкой серой рубашкой соски затвердели от страха и предвкушения, а под юбкой я чувствовала себя голой и уязвимой. Каждый шаг по коридору отдавался в сердце стуком молота, а одежда отдавалась при ходьбе по моим чувствительным местам.
Когда я вошла в комнату подготовки, Дима уже ждал. Стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на темнеющий город. Он обернулся, когда я закрыла дверь, и взгляд холодный, оценивающий. Он не сказал ни слова. Просто смотрел, пока я, опустив глаза, медленно подошла к нему по его молчаливому знаку.
— Халат сними, — приказал он тихо, но в голосе была сталь, не терпящая возражений.
Мои пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы. Ткань соскользнула с плеч и упала на пол, оставив меня в одной задранной юбке. Я стояла перед ним полураздетая, униженная и возбужденная до дрожи в коленях. Он подошел вплотную, его руки обхватили мою талию, притягивая к себе. Губы нашли мои, и поцелуй был жестким, требовательным, не оставляющим места нежности. Он целовал
Жажда любви