Порой, в особенно плохие дни, одиночество в ее комнате становилось мучительным. В эти дни наружу прорывались воспоминания, похороненные Гермионой в глубинах сознания. Они всплывали, заставляя вспоминать образы и ощущения. Стены сжались, и Гермиону поглотило прошлое.
Ей восемнадцать лет. Темнота. Но не тихая, а густая, звенящая от нечеловеческих звуков, доносящихся из соседних камер. Пахло мочой, кровью, озоном разряженной магии и страхом — едким, материальным, как дым. Она лежала на каменном полу, почти обнаженная, прикованная наручниками. Наручники были тугими, они врезались в запястья, нарушая кровоток. Каждое сердцебиение отдавалось в них глухой, ноющей болью. Это был первый, постоянный фон — физическое подтверждение плена.
Первым пришел Яксли. Не для пыток. Для лекции. Его голос, монотонный и уверенный, лился в темноту, как ядовитая сыворотка. Он говорил о неполноценности, о грязи в ее жилах, о великодушии Победителя, оставляющего таким, как она, шанс на служение. Гермиона молчала. Ее разум, несмотря на панику, цеплялся за логику, выискивая противоречия в его доктрине. Это была ее крепость — ее интеллект. Пока он был с ней, она была жива.
Но Яксли ушел, и на смену ему пришел Нотт-старший. Он вошел не один. С ним были двое других, чьи лица сливались в темноте в безликую маску жестокости. Нотт нес в руке а тонкий, гибкий прут из темного, отполированного дерева.
— Встань, грязнокровка, — его голос был спокоен, почти задумчив.
Магические наручи потянули ее вверх, заставляя встать. Она едва держалась на ногах.
— Ты гордишься своим умом, — сказал Нотт, медленно прохаживаясь перед ней. — Но ум — это иллюзия для таких как ты. Ты — животное. И сегодня мы докажем это твоему телу. Чтобы оно научило разум покорности.
Он не стал медлить. Первый удар прутом пришелся по задней поверхности бедер. Боль была острой, жгучей, лишенной магического изуверства, но оттого не менее реальной. Она вскрикнула. Удар следовал за ударом — по спине, ягодицам, икрам. Он не бил с размаху, а наносил точные, хлесткие удары, оставляющие длинные, вздувающиеся полосы. Это была не пытка с целью получить информацию. Это был ритуал усмирения. Уничтожение физической целостности как первого шага к разрушению целостности духовной.
— Проси, — тихо сказал Нотт, делая паузу. Прут замер в воздухе.
Она стиснула зубы, глядя в пол. Молчание было ее последним щитом.
Прут снова свистнул, на этот раз обжег ребра. Она согнулась, стоная от боли. Слезы текли сами по себе.
После серии ударов, когда ее тело дрожало от шока, а кожа горела, Нотт сделал знак одному из своих людей. Тот выступил вперед с палочкой.
— «Эффузио сенсилис», — произнес он.
Волна тепла, странного и липкого, прошла по ее коже. Боль от ударов не исчезла, но к ней добавилось нечто новое — гиперчувствительность. Каждое движение воздуха, каждое прикосновение ткани к коже отзывалось болезненным, обостренным сигналом. Она почувствовала, как соски заострились и заныли.
— Теперь, — сказал Нотт, подходя вплотную. Он протянул руку и одним резким движением сорвал с нее остатки рубашки. Холодный воздух подземелья ударил по обнаженной коже, и она вздрогнула всем телом, словно от удара током. Его пальцы, холодные и сухие, коснулись одной из полос на ее спине. Боль вспыхнула ярче, но к ней примешалось нечто отвратительное — нервная система, сбитая с толку чарами, откликнулась на прикосновение всплеском, который был не чистой болью, а ее извращенной вариацией. Тело задрожало.
— Видишь? — прошептал Нотт ей в ухо, проводя пальцем вдоль позвоночника к пояснице. — Тело мудрее. Оно знает хозяина. Оно отзывается.
Затем началось то, что она позже назвала в своем уме «циклами». Пытка сменялась принудительным, магически индуцированным возбуждением,
Как я трахнул свою одноклассницу