Ее приковали к стене в позе, не позволяющей скрыться. Нотт использовал чары. «Флагранте». Не полную силу, а тонкую, игольчатую струйку пламени, которую он водил в сантиметрах от ее кожи, не касаясь, но заставляя чувствовать невыносимый жар. Она извивалась, пытаясь отстраниться, моля о пощаде в своем уме, но не издавая звука. Когда она была на грани обморока от жара и паники, чары сменились.
— «Ленифика купидинис», — произнес другой палач.
Это заклинание не причиняло боли. Оно обволакивало низ живота, внутреннюю поверхность бедер теплой, тяжелой волной. Оно стимулировало нервные окончания, заставляя кровь приливать, мышцы непроизвольно сокращаться. После агонии жара это ощущение было чудовищным контрастом. Ее тело, преданное собственными нервами, начало реагировать. Влажность между ног, против ее воли, вопреки всему ужасу и ненависти. Она зарычала от ярости и стыда, пытаясь сжать мышцы, сопротивляться, но чары были сильнее.
— Смотри, — сказал Нотт своим спокойным, бесстрастным тоном, указывая прутом. — Доказательство. Животное вожделеет. Даже здесь. Даже сейчас.
Они дали этому ощущению достичь пика, мучая ее нарастанием, а затем снова переключились на боль. На этот раз — леденящее заклинание «Фригоре», которое сковывало кожу истончающимся слоем льда, вызывая пронизывающий, ноющий холод. Резкий контраст с искусственным жаром возбуждения был пыткой сам по себе.
Циклы повторялись. Электрические разряды, щипавшие кожу, сменялись чарами, заставлявшими соски и клитор пульсировать болезненно-приятной волной. Грубое физическое насилие, когда один из них бил ее кулаком в живот, выбивая воздух, — а затем магические ласки, вынуждавшие тело выгибаться в имитации страсти. Они записывали все. Особенно моменты, когда ее глаза закатывались от невыносимой смеси боли и принудительного удовольствия, когда по ее лицу текли слезы, а губы издавали стон, который можно было принять за сладострастный.
Однажды, после особенно изощренного цикла, когда ее оставили одну, дрожащую и мокрую от собственного предательского возбуждения, к ней подошел молодой Пожиратель. Он не сказал ни слова. Просто воспользовался состоянием ее тела, вошел в нее, пока она была слишком дезориентирована, чтобы даже понять, что происходит. Это было не столько изнасилование в привычном смысле, сколько использование. Он кончил быстро и ушел. Она осталась лежать, чувствуя, как его семя вытекает на холодный камень, смешиваясь с той влагой, что вызвали чары. В тот момент она перестала быть человеком даже в своих глазах. Она стала объектом, с которым происходят вещи.
В постоянном мраке подземелья было трудно следить за временем. Эти циклы боли и индуцированного возбуждения, прерываемые лишь беспокойным сном и приемами скудной пищи, длились, казалось, вечность. Позже она узнала, что «вечность» продлилась меньше года.
Именно тогда, в самые темные часы, когда ее воля была растоптана, а тело перестало ей подчиняться, она снова встретилась с Яксли. Два грубых стража приволокли ее в маленький кабинет, в котором не было ничего, кроме потертого стола, за которым и сидел Яксли, табуретки перед столом и тусклой лампы. В первые минуты лампа казаласс ослепительной, глаза Гермионы отвыкли от света.
Стражи усадили Гермиону на табурет и удалились. Яксли подвинул к ней плотный свиток пергамента, испещренный мерцающими чернилами. Контракт.
— Читай, грязнокровка. Если еще можешь. Это твой шанс выйти отсюда. Темный Лорд, в великой милости своей, решил, что твои академические таланты могут послужить на благо нашего общества. Возможно, ему это посоветовали какие-то твои старые знакомые. Но это уже не важно, — его голос звучал устало, будто он делал рутинную работу.
Она с трудом фокусировала зрение. Слова плясали перед глазами, но смысл доходил, ясный и чудовищный.
«...назначается на должность профессора сексуального воспитания в Школе Чародейства и Волшебства «Хогвартс»... сроком до достижения ею возраста
?Всегда хотел себе такую? (отрывок)