Сумерки, эти бархатные ворота в ночь, для Гермионы не были временем отдыха. Один вид унижения сменялся другим, более приземленным и откровенным. «Практические занятия». Три часа между ужином и отбоем, отведённые на то, чтобы быть публичным сосудом для сброса юношеского напряжения. Слово «практические» отдавалось в ее ушах горькой насмешкой. Вся ее прежняя жизнь была практикой — практикой магии, практикой ума, практикой сопротивления. Теперь практиковались в использовании ее тела.
Её рабочий кабинет в это время суток казался пародией на себя. У окна стоял её массивный письменный стол, заваленный стопками пергаментов по физиологии, сексологии, педагогике и новейшим директивам Министерства. Рядом – рабочее кресло и простые стулья для посетителей. Полки вдоль стен ломились от учебных материалов: анатомические атласы, трактаты по теории сексуального воспитания, сборники бытовых и косметических чар. Всё это было частью её официальной, жалкой профессорской жизни. А в центре комнаты, прямо напротив двери, стоял низкий, прочный столик, обитый мягкой, упругой тканью тёмно-коричневого, немаркого цвета. Это и был её настоящий рабочий инструмент. Площадка. Пьедестал, с которого она каждый вечер читала свою самую главную, немую лекцию о покорности. Вешалка в углу пустовала.
С механической точностью, выработанной за тысячи вечеров, она произнесла три заклинания. Первое – тщательное очищение тела. Второе – очищение и внутреннее увлажнение влагалища, предотвращающее дискомфорт и разрывы. Третье – наиболее унизительное: мягкое расслабление, очищение и смазывание заднего прохода. «Подготовка всех потенциальных точек доступа к эксплуатации», – сухо констатировал её внутренний голос. Даже её магия, некогда такая гордая и мощная, теперь служила этой бытовой гигиене поругания.
Она задернула занавеску на единственном окне, отсекая последний жалкий клочок внешнего мира. Комната освещалась магическим светильником, отбрасывающим резкие тени. Она методично, как автомат, сняла мантию и повесила ее на вешалку, сняла туфли, и поставила под ней. Воздух комнаты, всегда прохладный, обнял ее голую кожу, заставив соски напрячься и покрыться пупырышками. Это было физическое напоминание об уязвимости. Она взошла на низкий столик. Колени и ладони утопились в мягкой, впитывающей ткани. Поза на четвереньках была одновременно и покорной, и противоестественной для человеческого достоинства. Она, как предписано ее инструкцией, расположилась, выставив спину и ягодицы с клеймом к двери. Голова повисла, каштановые пряди упали на лицо.
Три часа. Сто восемьдесят минут. Она могла отсчитывать их по биению собственного сердца, по треску поленьев в камине, по тому, как колени и запястья начинали постепенно неметь от статичной позы. Она стояла бы так, даже если бы никто не пришёл. Она была выставленным товаром, а товар должен быть на витрине в часы работы. И работа её длилась три часа. Каждый день. Кроме редких выходных и отпуска. Она начала дышать по схеме, выработанной годами: глубокий вдох, задержка, медленный выдох. Пытаясь отдалиться от того, что вот-вот начнется.
Над дверью, снаружи, должен был загореться зелёный огонёк. Сигнал «свободно». В первые годы её «работы» этот огонёк горел редко. Загорался лишь на минуты, сменяясь красным, когда в ее кабинет входил очередной студент. А за дверью выстраивалась и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу очередь. Тогда студенты приходили не для разрядки – для мести, для торжества, для утверждения власти. Теперь... теперь очередь исчезла. В коридоре было тихо. Зелёный огонёк порой горел часами. В замке было полно молодых грязнокровок, доступных в любое время, в любом укромном уголке. Она, постаревшая «профессор», перестала быть экзотикой. Её посещали те, кому было лень искать, кому было страшно подойти к сверстницам, или те, кто находил особое, извращённое удовольствие в унижении именно её, взрослой женщины, живой легенды павшего сопротивления. Приходило обычно два-три студента в
Свинг. На курорте.