злорадство, жестокость — всё это было ужасно, но в этом была хоть какая-то страсть, пусть и извращённая. Это был конфликт. А здесь... здесь не было конфликта. Была утилитарность, отвратительная в своей рациональной простоте. Её использовали как анатомический манекен в классе сексологии, только живой и тёплый. Эти мальчики не хотели причинить ей боль — они просто хотели избавиться от собственного неловкого напряжения, от девственности как от социального клейма, получить опыт, чтобы не ударить в грязь лицом потом. Чтобы уверенно, без сучка и без задоринки, раздеть выбранную родителями чистокровную невесту в брачную ночь. Чтобы не опозориться, снимая какую-нибудь девушку из своего круга на вечеринке. Их будущие жёны, их любовницы, их подруги даже не задумывались, что их ласки и страсть отточены на теле «грязнокровки-профессора», на её безропотной, подготовленной плоти.
Она была фундаментом, на котором возводили здание их будущей уверенности, их сексуальной компетентности, их мужского самоутверждения. Её унижение было инвестицией в их успех. И самый жгучий стыд заключался в том, что её тело, благодаря чарам и опыту, идеально подходило для этой роли: всегда готовое, не способное сопротивляться, стерилизованное, чтобы не оставить нежелательных последствий. Она была идеальным учебным тренажером. И этот, только что ушедший, жалкий, смущённый мальчик был лишь одним из бесчисленных новобранцев, прошедших через неё. И он даже поблагодарил. Как благодарят учителя после урока.
Её взгляд упал на её грудь, качающуюся в такт её дыханию. Эти груди стали наглядным пособием по анатомии. Её лобок с татуировкой и задница с клеймом — местами для первых робких прикосновений. Её влагалище — тренировочным туннелем для неопытных членов. Её существование свелось к этой постыдной педагогической функции. И от этого не было спасения, даже в мыслях. Это была правда.
Она закрыла глаза, пытаясь вернуться к схеме дыхания. Вдох. Выдох. Но теперь к физическому дискомфорту в запястьях и коленях добавилась новая, душевная тяжесть — гнетущее понимание, что её личность, её прошлое, её ум стёрты до состояния фона, на котором разворачивались самые интимные и неловкие моменты взросления сотен чужих детей. Она была свидетелем и соучастницей их инициации. И это, возможно, было самым глубоким осквернением из всех.
***
Прошло минут тридцать. Воздух в кабинете казался неподвижным и тяжёлым. Зелёный огонёк над дверью продолжал своё немое, холодное свечение. Боль в запястьях стала ноющей, а колени заныли. Она слегка перераспределила вес, вызвав прилив иголок в онемевших ногах. Это была часть рутины. Ожидание. Боль. Очищение. И снова ожидание. Цикл, растянутый на три часа.
Именно в этот момент, нарушая монотонность боли и унизительных размышлений, за дверью послышались голоса и смех. Следующие двое вошли вместе, переговариваясь. По голосам — старшекурсники. Дверь закрылась, и над ней красный огонёк зажегся снова, предупреждая других о временной «недоступности товара».
— Смотри, уже ждет. Добросовестная, — прозвучал насмешливый, знакомый ей голос. Вероятно, студент с курса повыше.
— Займемся параллельно, а? Сэкономим время, — ответил второй, и в его тоне слышалось оживление от предстоящей «игры».
Они рассмеялись. Для них это была шутка, забава, способ провести время между ужином и сном. Гермиона не вздрогнула, не попыталась сжать мышцы. Её тело, как и разум, реагировало на такой сценарий отработанной, автоматической пассивностью. Единственной её реакцией было едва заметное учащение дыхания.
Один встал перед ее лицом. Его начищенные до зеркального блеска чёрные ботинки заполняли собой ее поле зрения. Он расстегнул брюки.
— Откройте рот, профессор, получите порцию знаний. И проглотите всё, как хорошая девочка, — его приказ уже не содержал ни капли неуверенности, лишь холодное, привыкшее к повиновению ожидание.
Её челюсти разомкнулись послушно, ещё до того, как его пальцы
Подружека