день. Иногда больше. Иногда за три часа не приходил никто. И это молчаливое, продолжительное игнорирование было особым видом пытки – пыткой ненужностью поверх унижения.
Стук сердца в висках заглушил первые шаги за дверью. Она услышала, как ручка повернулась. Первый.
Тишина. Потом сдавленный кашель. Она чувствовала его взгляд, жгучий и неловкий, на своей обнаженной спине, на округлостях ягодиц. Ей, тридцативосьмилетней женщине, ум которой когда-то опережал время, было невыносимо стыдно понимания: на нее смотрит подросток. Годящийся ей в сыновья. И видит ее не как человека, а как голое, выставленное на показ тело.
— Профессор..? — раздался молодой, неуверенный голос. В нём не было наглости, лишь смущение и вопрос. «Это правда можно? Со мной что-то не так, если я этого хочу?».
Гермиона сделала тихий, ровный вдох. Её профессиональный, преподавательский тон был её последним щитом.
— Да. Добро пожаловать на практическое занятие. — Её голос прозвучал удивительно спокойно в тишине кабинета. — Вы можете приступить.
Послышался шелест ткани. Он подошел ближе. Она почувствовала легкое, дрожащее прикосновение к своей пояснице. Его член был небольшим, полувозбуждённым. Он нащупал вход во влагалище и неуверенно толкнулся.
Он двигался робко, его бедра бились о ее ягодицы легкими, частыми, нескоординированными толчками. Его дыхание сбивалось. Он не трогал ее больше нигде, словно боялся, что любое дополнительное прикосновение будет нарушением каких-то негласных правил. Это было не соитие, а нервное, поспешное трение. Через минуту он застонал высоким, сдавленным голосом, замер и изверг в нее небольшую порцию теплой жидкости. Он выскользнул, постоял, тяжело и прерывисто дыша.
В наступившей тишине Гермиона услышала, как он торопливо привёл себя в порядок.
— С-спасибо... профессор, — пробормотал он, и в его голосе сквозь смущение пробивалось облегчение. Не от удовольствия, а от того, что этот странный, пугающий ритуал наконец завершён.
— Всего доброго, — ровно, без интонации, ответила Гермиона.
Он выбежал, тихо прикрыв за собой дверь. Над дверью красный огонёк погас, вновь сменившись зелёным.
Как только дверь закрылась, Гермиона, не меняя позы, нащупала свою палочку, лежавшую в специальном желобке под столиком. Шепотом, одним плавным движением, она произнесла комплексное очищающее заклинание. Легкая волна прохлады прошла внутри и снаружи, удаляя семя, пот, физические следы визита. Сразу же, не делая паузы, она повторила три подготовительных заклинания: очищение, увлажнение, анальную подготовку. Механизм был отлажен. Чистый, стерильный, смазанный инструмент снова готов к использованию. Физическая чистота была обязательна. Правила требовали не смущать следующих «гостей» следами предыдущих. Но эта безупречная, циничная гигиена лишь подчёркивала весь ужас происходящего. Она не просто мылась. Она готовила почву для следующего акта унижения. И снова замирала в ожидании, голая и подготовленная.
Внутри, под слоем ледяного спокойствия, клубилась знакомая, гнетущая мысль. Она была его первой женщиной. Этот вывод был очевиден. Его неуверенность, его дрожь, его сбивчивое дыхание, его стремительный, почти панический финал — всё кричало о неопытности, о девственности, о страхе перед неведомым. Сколько их было таких за эти двадцать лет? Сотня? Больше? Она не вела счёт, её разум давно научился стирать лица и имена. Но этот паттерн — шаткие, неловкие движения мальчика, впервые познающего плотское соитие — повторялся с пугающей регулярностью.
Она, Гермиона Грейнджер, когда-то мечтавшая о карьере в политике или науке, ставшая в свои восемнадцать символом сопротивления, превратилась в общественный тренажёр для лишения девственности. В удобный, бесплатный, всегда доступный симулятор. Её тело было полем для первых неуверенных экспериментов, учебным пособием, на котором поколения юных чистокровных и полукровных волшебников оттачивали базовые навыки перед выходом в большой мир.
Это осознание было особым, изощрённым ядом. Прямое насилие,
Удивительный подарок