Для Гермионы Грейнджер послеобеденные часы субботы несли иной сорт службы, отмеченный в её расписании как «Девичьи практические занятия». Три часа. Время, когда коричневая мантия висела на вешалке, а она сама, голая, принимала предписанную позу. Но сегодня – не на четвереньках, задом к двери. По субботам правила менялись. Она лежала на спине на том же низком столике, обитом тканью, её руки были вытянуты вдоль тела, колени разведены и согнуты, подошвы ног упирались в пол. Поза полной, вызывающей доступности. И предназначалась она не для юношей.
Мысль об этом вызывала в ней стыд особого, едкого свойства. С мальчишками было грубое, простое насилие, почти безликое. Здесь же была извращённая имитация близости, пассивно-агрессивная игра, в которой её заставляли быть не просто отверстием, а активным, участвующим инструментом чужого, девичьего любопытства и разрядки. В этом была особая, лицемерная жестокость нового порядка. Чистокровным девушкам из хороших семей полагалось хранить девственность до брака, выбранного родителями. Но напряжение, гормоны, любопытство — никуда не девались. И общество смотрело сквозь пальцы на «невинные» игры девушек между собой, а ещё лучше — на использование в этих играх таких вот, как она. Грязнокровка-профессор или её грязнокровки-студентки были идеальным, безопасным клапаном для сброса пара. Они не могли скомпрометировать будущих невест, не могли претендовать на что-то большее. Они были дозволенной функцией в этой утончённой системе лицемерия. Она, женщина, чьи скудные сексуальные переживания в прошлой жизни были связаны исключительно с мужчинами, чье тело никогда не тянулось к женской плоти, за двадцать лет вылизала, больше девичьих вульв, чем опытная лесбиянка за всю жизнь. Она научилась различать оттенки вкуса и запаха, знала, какое движение языка заставит ту или иную студентку выгнуться, а какое – заставит ёрзать от нетерпения. Это знание было тяжким, гнетущим грузом, позорным навыком, вбитым в неё годами принуждения. Это был её унизительный «курс повышения квалификации».
Первой в тот день вошла молодая когтевранка. Худая, с острым, умным лицом и светлыми, аккуратно заплетёнными в косу волосами. Она закрыла дверь тихо и стояла секунду, словно собираясь с духом. Её взгляд скользнул по обнажённому телу профессора, задержавшись на разведённых бёдрах, и тут же отпрыгнул в сторону, к книжным полкам. В её глазах читался не похоть, а скорее тревожное любопытство и подавленная неловкость.
— Профессор Грейнджер, — кивнула она, избегая смотреть прямо на обнажённое тело.
— Здравствуйте, — автоматически, но с привычной, профессиональной вежливостью ответила Гермиона. — Добро пожаловать.
Студентка, не снимая мантии, лишь подобрав её полы, стянула простые белые трусики. Её движения были скованными, угловатыми. Она аккуратно сложила бельё на стул и подошла к столику. Светлые волосы на ее лобке были аккуратно подстрижены. Гермиона на мгновенье задумалась о том, что за все эти годы ни разу не видела полностью выбритой девичьей киски ни у одной студентки на своих «практических занятиях». Или никто из чистокровных девушек никогда не брился наголо, или, если кто-то когда-то и брился, то перестал. Потому что теперь всех студенток-грязнокровок, перед тем как нанести тату, подвергают перманентной эпиляции, как саму Гермиону когда-то. А ни одна чистокровная или полукровка не хочет хоть в чем-то походить на грязнокровку.
Кожа котгтевранки выглядела бледной и тонкой, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками. В этом была своя, девичья уязвимость. Запах ударил в нос Гермионе – чистый, с едва уловимыми нотами дешёвого цветочного парфюма и той особой, сладковато-металлической нотой юной, смущённой возбуждённости.
— Можно... как обычно? — спросила девушка, и в её голосе слышалась не просьба, а робкая констатация правил, заученный ритуал.
Помеченая псом