— Как пожелаете, — нейтрально ответила Гермиона, не прерывая работы языка.
Её левая рука, словно чужая, механически поползла по собственному животу вниз, к лобку, к татуировке «Грязнокровка». Пальцы нашли свой собственный клитор, уже слегка припухший. Она начала водить подушечкой указательного пальца кругами, в том же размеренном ритме. Абсурдность и порочность ситуации обжигали её изнутри: она давала советы по выбору любовницы-рабыни, одновременно мастурбируя и удовлетворяя ту, кто эту рабыню ищет. Стыд лился по жилам густой, тяжёлой лавой. Но тело, с одной стороны запутанное усиливающей возбудимость магией татуировки, а с другой — преданное и выдрессированное годами подобной «практики», откликалось. Тёплая, предательская волна поднялась от пальцев. Ритм её языка и пальцев невольно синхронизировался. Девушка над ней застонала громче, её бедро затрепетало у её щеки. И в этот момент, ужасно, непроизвольно, оргазм накатил и на Гермиону – тихий, сдавленный, глубокий спазм. Она кончила, подавив стон. Когтевранка кончила следом за ней, с резким, коротким выдохом, всем телом подавшись вперёд, и затем отшатнулась, тяжело и смущённо дыша.
Она сползла, её лицо пылало. — С-спасибо, профессор. И, пожалуйста... не забудьте подумать насчёт той студентки... — она поправляла одежду, глядя в пол, — И... Спасибо. Она почти выбежала из кабинета.
Гермиона осталась лежать, чувствуя, как отступают отголоски, грязного, нежеланного оргазма. Просьба девушки висела в воздухе, как неприятный, липкий осадок. Она только что, по сути, поучаствовала в сговоре о будущем порабощении одной из своих учениц. И сделала это с ледяным спокойствием. Она, не вставая, нащупала палочку и шепотом произнесла заклинание очищения. Лёгкая, безличная прохлада омыла её. Но она не смогла смыть вкус, не смогла смыть ощущение веса девушки на своём лице, не смогла смыть чувства самоосквернения и нового, гнетущего груза этой «просьбы». Она лежала, голая и опустошённая, глядя в потолок, и ждала следующую. Зелёный огонёк над дверью горел, приглашая.
***
Тишина после ухода первой студентки была недолгой. Через двадцать минут дверь открылась с уверенным, даже нарочито громким звуком. Вошли две фигуры в мантиях Слизерина. Первая – высокая, с пышными, соблазнительными формами, густыми тёмными волосами и надменным, привыкшим к вниманию лицом. Дочь Мелисенты Булстроуд – Беатрис. Гермиона узнала её сразу – та же высокомерная стать, тот же презрительный изгиб губ, что и всегда. Она была регулярной гостьей «девичьих дней», почти что постоянной клиенткой, чьи предпочтения Гермиона изучила до мелочей. Вторая, почти впрыгнувшая за ней, была миниатюрнее, с тёмными, блестящими волосами, собранными в модную, но слегка небрежную прическу, и большими, тёмным глазами на удивительно знакомом, оживлённом лице. Дочь Парвати Патил – Аша. Аша смотрела на Гермиону с открытым, почти восторженным любопытством, смешанным с лёгким, беззлобным пренебрежением. Её улыбка была яркой, но пустой, как блеск дешёвой бижутерии.
— О, наша субботняя разрядка уже на месте, — протянула Беатрис, её низкий, бархатистый голос был полон самодовольства. Она не стала церемониться, сбросила мантию на стул, обнажив изящную шёлковую блузку и узкую юбку. Не глядя на Гермиону, она расстегнула юбку и стянула её вместе с тонкими кружевными трусиками, аккуратно сложив на спинку кресла. Аша с грациозной готовностью придвинула кресло к самому краю столика, прямо перед раздвинутыми ногами Гермионы. Беатрис уселась и небрежно закинула ноги на подлокотники кресла, широко разведя их.
— Начинайте, профессор. И будьте усердны, — приказала Беатрис.
— О, Боги, Беатрис, смотри, какая у неё кожа! — воскликнула Аша, присаживаясь на корточки рядом со столиком и рассматривая тело Гермионы, как диковинку. — Для её возраста и, ну знаешь, всего этого... очень даже ничего! А вот моя мама сейчас – она все
Лижи не хочу)