жалуется, что целлюлит появляется. Мама говорила, она в школе вечно с книжками сидела, а выглядит... ну, горячо, что ли. В своём роде. Прямо не верится, что она настолько старше нас. — Она звонко рассмеялась.
Гермиона, стараясь игнорировать этот поток слов, встала на четвереньки на столике. Поза была неудобной и унизительной: она должна была тянуться к девушке, сидящей перед ней на кресле. Она сделала глубокий вдох, на мгновение закрыв глаза, пытаясь отгородиться от реальности. Затем провела языком по всей длине щели. Кожа Беатрис была гладкой, с лёгким, горьковатым ароматом дорогих духов, смешанным с естественным запахом тела. Гермиона помнила её предпочтения – долгая, почти церемониальная прелюдия, медленные, широкие движения, которые доводили Беатрис до состояния томного, высокомерного нетерпения. Она знала, что та любила чувствовать власть не только в приказах, но и в этом оттягивании момента, в контроле над её ртом и языком. Она повторила движение, на этот раз более настойчиво, кончиком языка коснувшись напряжённого бугорка клитора, но лишь на секунду, прежде чем снова уйти ниже, к чувствительной кожице у входа во влагалище. Беатрис вздохнула, откинув голову на спинку кресла, её веки слегка опустились.
— М-да... Техника, безусловно, на высоте. Двадцать лет опыта не прошли даром, грязнокровка. Ты научилась идеально... Не уходи полностью. Держи контакт. — Гермиона, послушно, чуть приподняла язык, оставляя его лежать на влажной коже, едва касаясь. — Ладно. Теперь кругами. Медленнее. Я хочу чувствовать каждый миллиметр. — Да, мисс Булстроуд. — Гермиона принялась описывать медленные, плавные круги вокруг клитора, меняя давление.
— Не торопись. Глубже языком. Введи кончик. Совсем немного.
Гермиона подчинилась, осторожно введя кончик языка на пару миллиметров во влагалище, ощущая плотное, теплое сопротивление.
— Вот так. А теперь вернись наверх, к той бусиночке. И работай только кончиком. Быстро-быстро.
Ее язык задвигался в новом ритме – короткие, вибрирующие удары по самому чувствительному месту.
— У нее здорово выходит, правда? — тут же откликнулась Аша, подвигаясь ближе. Её быстрые пальцы коснулись боковой части груди Гермионы, не сжимая, а просто тыча, как бы проверяя на ощупь. — Ой, и грудь настоящая, а не заговорённая! Круто! Мама как-то обмолвилась, что у Грейнджер в школе... ну, не особо было что показать. Видно, скрывала! Или развилось? Или это после родов так бывает? Ах, да, тебя же простерилизовали, — она махнула рукой, как будто отмахнувшись от пустяка. — Ну, всё равно, форма классная.
— Спасибо, мисс Патил, — автоматически произнесла Гермиона, продолжая свою методичную работу.
Прикосновение этих небрежных пальцев к ее груди вызвало в Гермионе не столько стыд, сколько мучительную ностальгию. Она вспомнила, как однажды, в школе, Парвати, только что вышедшая из душа, стояла перед зеркалом в их комнате и жаловалась на свой бюст, считая его слишком маленьким. «Посмотри на это, Гермиона, — говорила она, — хоть бы что-то выросло!». И тогда Гермиона, вся в смущении и книжной премудрости, бормотала что-то о генетике. Парвати была такой живой. Смущенной, смешной, настоящей.
Гермиона замерла, её рот всё ещё был прижат к киске Беатрис. Прикосновение этих быстрых, бесцеремонных пальцев Аши, этот поток бестактных, поверхностных комментариев от дочери Парвати били по ней не меньше, чем изощренные оскорбления. Это была профанация. Осквернение памяти о той, иногда надоедливой, но в целом милой девушке, которую она знала. Эта... эта болтушка с её пустыми глазами была карикатурой на свою мать.
— Да, вот там... глубже, — прошипела Беатрис, её пальцы впились в волосы Гермионы, направляя. — И сосредоточься на клиторе. Не отвлекайся.
— Я стараюсь, мисс Булстроуд, — отозвалась Гермиона, меняя тактику. Она прижалась губами к
Наполовину одетая.