День начался с ледяного ветра, пронизывающего до костей, и с ощущения, что за тобой наблюдают. Не просто наблюдают – изучают, как товар на прилавке. Елизавета Петровна, «Мымра», прибыла не одна. С ней было четверо проверяющих, мужчин лет за пятьдесят, плотных, с надменными, заплывшими лицами, на которых застыло выражение скучающего превосходства. Их пальто были добротными, но поношенными, а взгляды – липкими и оценивающими.
Настю, как самую молодую и единственную женщину на объекте, кроме начальницы, тут же определили в помощницы. Весь день она следовала за комиссией по промёрзлой территории, держа в дрожащих руках папку с бумагами, которых никто не читал. Её задача была проста – быть рядом, подавать, приносить, молчать и терпеть.
И она терпела.
«Потерпишь, с тебя не убудет», — как мантру, повторяла она про себя, застывая улыбкой на лице.
— Ну что, Настенька, холодно? — один из проверяющих, с багровой, похожей на варёный свёклы носом, подмигнул ей, когда они осматривали склад. — Молоденькая, нежная... тут тебе, поди, каждый мужик сквозь телогрейку грудь щупать норовит.
Она промолчала, лишь кивнула, уставившись на свои валенки.
— Да не молчи ты! — встрял другой, с седыми, жёсткими усами. — Расскажи, как тут с житьём? Муж-то справляется? Или уже всё, сил нет, а тебе, молодой, ведь надо, а? — Он похабно подёргал бровями.
Настя чувствовала, как жар стыда разливается по её щекам, но улыбка не спадала. Зелёные смеющиеся глаза. Сейчас они не смеялись. Они были широко открыты, влажны от напряжения, но уголки губ упрямо тянулись вверх.
— Всё нормально, — прошептала она. — Мы справляемся.
— «Справляемся»! — передразнил её третий, самый толстый, с животом, выпирающим из-под ремня. — Я смотрю, тебя тут уже хорошо «справили». Синячки-то на шее... это не от мужа, чай? Муж бы поцеловал, а это, гляжу, кто-то покусывал.
Они заржали, грубым, густым хохотом. Елизавета Петровна шла впереди, не оборачиваясь, но Настя видела, как её плечи слегка вздрагивают от беззвучного смеха. Начальница не вмешивалась. Наоборот, казалось, она получала удовольствие от этого спектакля.
В столовой за обедом было хуже. Настю посадили за отдельный столик с проверяющими. Елизавета Петровна сидела во главе.
— Ну-ка, покажи, как ты кормить умеешь, — сказала Мымра, отодвигая от себя тарелку с мутным супом. — Покорми меня. Аккуратно. А то прольёшь – накажу.
Руки Насти дрожали так, что ложка звенела о край миски. Она зачерпнула, поднесла к бесстрастным, тонким губам Елизаветы Петровны. Та медленно приняла пищу, не сводя с Насти ледяных глаз.
— Молодец, — процедила она, и это «молодец» звучало унизительнее любой похабщины.
— А мужа своего тоже так кормишь? — спросил «свёкла». — Или у него другие... потребности?
— Да бросьте вы её, — сказал усатый, наливая себе водки. — Видно же, девочка приличная. Просто попала. А раз попала... надо быть общительнее. Вот, выпей с нами, Настюша. За знакомство.
Он протянул ей стопку. От запаха спирта скрутило желудок. Но она взяла. Выпила. Огонь пронёсся по горлу, вышибив слезу. Они зааплодировали.
— Ух, глотает! Видали? Значит, тренированная!
Весь день был чередой таких вот мелких, но едких унижений. Пошлые шутки про её фигуру, «гимнастику» и «растяжку». Намёки на то, что видели, как она шла от гостевого домика утром. Вопросы о том, нравится ли ей «женская ласка». Настя лишь робко улыбалась, отвечала что-то невнятное или просто молчала, глядя в пол. Но вместо того чтобы раздавиться под этим прессом отчаяния, внутри неё зрело что-то иное. Острое. Ясное.
Вот он. Их шанс.
Эти люди – из управления. У них есть власть. Они могут что-то изменить. Могут дать тот самый отдельный домик, который им
Когда я был девушкой (Первый выход)