Эта удивительная история произошла со мной в юности, в ту последнюю, уютно-сонную эпоху перед бурями, когда Российская империя жила размеренным ритмом поместий и гимназий. Лето 189... года. Я, семнадцатилетний гимназист Алексей Горецкий, был отправлен в Отрадное имение своего дяди, полковника Афанасия Петровича Горецкого, — поправлять здоровье, набираться сил перед выпускным классом и глотнуть «настоящего русского воздуха», как говорил отец, городской чиновник. Путешествие из столицы было целым миром: грохот буфера, запах угля и махорки, бескрайние поля, мелькавшие за окном вагона третьего класса, сонные станции с криками разносчиков: «Кипяток! Сёмга! Пирожки!».
Дяди в имении не было, он находился с полком на летних сборах, но поместье жило своей жизнью — размеренной, патриархальной, пропитанной запахом скошенного сена, цветущей липы и старого паркета. Встретил меня на станции в тарантасе, запряжённом парой сытых битюгов, кучер Никодим, в синей поддёвке и с окладистой бородой. Дорога от станции до усадьбы тряская, пыльная, мимо бескрайних ржаных полей, крестьянских изб с резными наличниками и стай босоногой ребятни.
Дяди, правда, тогда в имении не было, он находился с полком на учениях в полевых лагерях, зато в поместье обитало замечательное семейство полковника - его жена Амалия Николаевна и две её очаровательные дочки старшая Зинаида и младшая Машенька. Зина была старше меня на год, Машенька ровесница. Встречи с этими девицами я опасался более всего. Был я, тогда как свойственно моему юному возрасту застенчив, неловок и смущался по любому поводу. Особенно в присутствии юных особ женского пола, также волновали меня и дамы постарше. В общем женщины меня и влекли, и страшили. Всему виной возраст, когда над верхней губой пробивается пушок младых усиков, а в груди теснятся первые еще не ясные, смутные желания и чувства, от которых учащается сердцебиение и жар приливает к лицу, вызывая на щеках стыдливый румянец.
Лицо моё было бледным от городской жизни и упорных занятий, с чёткими, но мягкими чертами: прямой нос, высокий лоб, на который всегда норовили упасть тёмно-каштановые, непослушные кудри. Над верхней губой лишь намечался золотистый пушок — предмет и гордости, и стыда. Глаза, карие и большие, по мнению матери, были «задумчивыми», а по моему собственному ощущению — лишь растерянно вбирали в себя этот новый незнакомый мир. Одет я был в дорожный костюм — тёмный, слегка поношенный пиджак и брюки, которые уже казались мне узковаты, белая сорочка с накрахмаленным, тесным воротничком.
Подъехали к белому двухэтажному дому с колоннами и зелёной крышей, утопавшему в сирени и жасмине. На широкой террасе, в кружевной тени от вьющихся роз, меня уже ждали. Сердце моё ёкнуло.
Их было трое. И первой, конечно, взгляд приковала Амалия Николаевна. Ей было тридцать шесть, но в ней была та редкая, царственная красота, которую годы не умаляют, а лишь оттачивают. Высокая, с лебединой шеей и безупречной осанкой, она казалась изваянием из тёплого мрамора. Лицо — овальное, с правильными, словно выточенными чертами: высокие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой благородства, тонкие, но выразительные губы цвета спелой вишни. Но главное — глаза. Большие, светло-карие, с золотистыми искорками и таким длинными, тёмными ресницами, что взгляд её казался одновременно глубоким, проницательным и томно-ленивым. Русые волосы, отливающие тёплым мёдом, были убраны в сложную, но изящную причёску у затылка, открывая изящные уши и шею. На ней было лёгкое летнее платье цвета лаванды, с кружевным воротничком и тонким поясом, подчёркивавшим тонкую талию. В её улыбке, в манере чуть склонить голову, в спокойном, влажном взгляде была бездна уверенности и спокойной, почти божественной снисходительности.
Кавказские пленницы