Марина так и сидела на сене, чувствуя, как тело колотит мелкая, постыдная дрожь. Пизда только что выплеснулась судорогой, а на джинсах огромное, расползающееся пятно. Ткань насквозь промокла, прилипла к промежности, обтянув каждую складку, каждый бугорок её промежности. Шов врезался между растянутых, набухших губ, и они всё ещё пульсировали, отказываясь успокаиваться.
Конь за перегородкой громко фыркнул. Марина вздрогнула и повернула голову. В щели между досками блеснул его глаз, смотрящий прямо на неё. Она замерла, не в силах отвести взгляд. В глубине конского зрачка отражалась бесстыжая девушка: растрёпанные волосы, приоткрытый рот, рука, застывшая между раздвинутых бёдер.
Жеребец переступил ногами. Его тяжёлый, набухший член качнулся. Марина смотрела, не дыша, чувствуя, как пальцы, ощущают ответную пульсацию. Стенки сжимались, хлюпали, требуя заполнения.
— Боже, — выдохнула она, выдёргивая руку. Пальцы блестели, покрытые её собственной слизью. Она вытерла их о сено, но липкое чувство никуда не делось.
В голове понемногу прояснялось. Она кончила. В стойле. Тёрлась, как последняя сучка, о мокрый шов джинсов и представляла, как огромный конский член снова разрывает её изнутри, наполняя до краёв. И ей понравилось. Пизда сжалась от одного воспоминания, вытолкнув новую каплю на и без того мокрую ткань.
Марина с силой сжала бёдра, пытаясь унять дрожь. «Хватит. Прекрати».
Она с трудом поднялась. Ноги не держали, джинсы мерзко чавкнули, когда она перенесла вес. Пятно расползалось от самой промежности почти до колен. Если кто-то заметит... Внутри всё сжалось от ужаса. Она представила, как мать замечает пятно на её штанах и заставляет снять их при всех.
«Нет. Надо идти. Быстро».
Она выглянула из стойла. Двор был пуст. Из дома доносились голоса. Мать звенела посудой. Клиент что-то отвечал своим низким басом. Марина набрала в грудь воздуха и зашагала к дому.
Каждый шаг отдавался скользким, чавкающим трением. Мокрый джинсы тёрлась о распаренные губы, шов впивался в набухший клитор, и от каждого движения по позвоночнику пробегала горячая искра. Холодный ветер обдувал пятно, заставляя ткань леденеть и ещё плотнее прилипать к коже. Она чувствовала, как по внутренней стороне бедра ползёт новая тёплая струйка.
Входная дверь предательски скрипнула. Марина замерла на пороге. Из кухни доносился смех отца, звякали чашки. Обычный, мирный вечер. И она, их послушная дочка, крадётся босиком по холодным половицам, а между ног у неё мокрая тряпка вместо штанов.
Она двинулась вдоль стены, медленно, мучительно медленно. Половица под ногой жалобно скрипнула, и внутри всё оборвалось. Но разговор на кухне не стих. Отец что-то увлечённо рассказывал про породы лошадей.
До лестницы оставалось пять шагов, когда с кухни донёсся скрип стула. Тяжёлые шаги. Она метнулась к ступенькам и замерла, вжавшись в перила. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело. Пизда сжалась от ледяного страха, вытолкнув новую порцию слизи прямо на ткань, и капля звонко шлёпнулась на половицу.
В прихожую вышел отец. Открыл шкаф, достал какую-то коробку. Марина стояла на две ступеньки выше и молилась, чтобы он не обернулся. Её ягодицы, обтянутые мокрыми джинсами, были как на ладони. Блестящее пятно на промежности сияло в жёлтом свете кухни. Одно движение, и он увидит. Заставит снять штаны. И тогда...
Внутренности скрутило от ужаса. Она представила его лицо, сначала непонимающее, потом искажённое отвращением. «Что это у тебя, доченька? Почему твоя киска выглядит как дыра потасканной шлюхи?» Её оголят, будут смотреть, трогать. Мать заплачет. А потом они увидят, что внутри — эта зияющая, развороченная пустота, в которую поместится кулак.
Отец захлопнул дверцу и повернулся.
— О, Мариш, ты уже вернулась?
Она не могла обернуться. Стояла, вцепившись в перила побелевшими пальцами, чувствуя, как мокрая ткань холодит кожу.
Оскар и Я