дырой. Зачерпнула ковшом тёплую воду, вылила между ног. Вода окатила воспалённую плоть, заставляя измятые складки трепетать. Взяла мыло, провела по отёчным, раздражённым тканям.
Мыло щипало, разъедало нежную кожу, но каждое прикосновение отдавалось тупой пульсацией в клиторе. Пальцы скользнули внутрь, чтобы смыть пену, и замерли. Внутри было горячо, мокро, стенки сжимались вокруг пальцев, затягивая их глубже, к самой матке. Дыхание сбилось. Перед глазами всплыли картины: конюшня, Гром, его огромный, набухший член, запах мускуса и сена.
Пальцы двигались быстрее. Пизда чавкала, заглатывая их целиком, до костяшек. Нащупала твёрдый бугорок шейки матки, до которого теперь можно было дотянуться без труда. Представила, как туда упирается головка конского члена. Как она растягивается ещё шире. Как сперма заливает всё внутри, горячая, густая, наполняющая до краёв.
Она резко выдернула пальцы. Сжала бёдра. «Нет. Не сегодня. Ты должна дать себе зажить. Хотя бы несколько дней».
Окатила себя холодной водой. Ещё раз. И ещё. Кожа покраснела от холода, но в голове прояснилось. Марина натянула свободные треники и вышла из бани, стараясь не думать о том, что между ног всё ещё мокро и горячо, а мышцы влагалища продолжают сжиматься вокруг пустоты.
***
Марина вернулась в дом через заднее крыльцо. Солнце уже клонилось к горизонту, по коридорам тянулись длинные тени. Из кухни пахло жареной картошкой и луком, слышался смех отца.
— А, Марина! — отец махнул рукой, приглашая за стол. — Садись, сейчас ужинать будем. Николай Петрович переночует у нас, на рассвете поедет.
Она опустилась на свободный стул. Треники были свободными, тёмными, они не обтягивали тело и не выдавали ни одной складки. Но Марина всё равно ощущала себя голой. Ткань касалась внутренней стороны бёдер, и каждый раз, когда она переносила вес, раздражённые малые губы чуть раздвигались, липко прижимаясь друг к другу.
Николай Петрович сидел напротив. Его глаза скользнули по её лицу, по влажным, слипшимся после мытья волосам, по треникам, под которыми угадывались бёдра. Марина почувствовала, как его взгляд задержался на её промежности дольше, чем нужно.
Разговор крутился вокруг фермы, цен на сено и породистых лошадей. Марина молчала, кивая в нужных местах. Её мысли были далеко в стойле, в том тёмном углу, где она снова и снова погружала пальцы в своё горячие, податливое отверстие.
— Марина, — голос матери вывел её из оцепенения. — Покажи Николаю Петровичу комнату для гостей, будь добра.
— Да, конечно, — она поспешно встала.
Коридор был узким и тёмным. Марина шла впереди, чувствуя спиной его взгляд. Он прожигал ткань треников, безошибочно находя то самое место, где под материей угадывались влажные, припухшие очертания её ненасытной щели. Она представила, что треники вдруг исчезли, и он видит две бледные половинки, между которыми свисают вытянутые, потемневшие лепестки её малых губ, и как она идёт, чуть расставляя ноги, потому что эти губы теперь трутся друг о друга при каждом шаге.
Комната для гостей была маленькой, в самом конце коридора. Николай остановился на пороге, оглядывая скромное убранство.
— Уютно, — произнёс он негромко. Его взгляд снова вернулся к Марине, медленно скользнув по её фигуре. — Спасибо.
— Если что-то понадобится, скажите. Моя комната наверху, вторая дверь по коридору.
Он кивнул, не сводя с неё глаз. Марина выскользнула за дверь, ощущая его взгляд между лопаток и ниже, туда, где под свободной тканью скрывалась её мокрая пизда.
***
Вечер прошёл тихо. Бабушка, склонившись над столом в гостиной, перебирала бумажки. Родители с дедушкой устроились перед телевизором. Николай вышел на крыльцо, выкурил сигарету, глядя в темноту, и рано ушёл к себе в комнату.
Марина поднялась наверх, когда за окном уже сгустилась непроглядная деревенская ночь. Раздевалась она торопливо,
Сила любви