— А чего ты там застыла? Иди познакомься с Николаем Петровичем. Он о тебе спрашивал.
«Нет. Нет, пожалуйста. Только не это. Не сейчас. Не с этим пятном».
— Я хотела переодеться, — голос дрожал, срывался. — Там в стойле грязно было. Я вся пропахла и испачкалась.
— Ну ладно.
Он ушёл обратно на кухню. Марина на негнущихся ногах поднялась по лестнице, с каждым шагом чувствуя, как чавкает мокрая ткань между бёдер. За дверью комнаты она привалилась спиной к стене. Сердце колотилось, как бешеное. Пизда горела.
Она сдёрнула джинсы. Мокрая ткань отделилась от кожи с громким чмоканьем. Швырнула их в угол. Подошла к зеркалу, оставшись в одной короткой рубашке, и раздвинула ноги.
Из-под ткани бесстыдно вываливались малые длинные, потемневшие и блестящие от смазки губы. Они не помещались в трусиках, свисали мясистыми лепестками. На внутренней стороне бёдер засохли мутные белые дорожки. Марина провела пальцами по краю зияющей щели. Плоть поддалась, пальцы вошли без сопротивления, один, два, три. Стенки влагалища вяло подались в стороны. В зеркале Марина увидела в глубине что-то тёмное, влажно блестящее. Шейка матки. Теперь её можно разглядеть невооружённым глазом.
«Заживёт, — сказала она себе. — Если не трогать. Несколько дней, неделя, и всё стянется обратно. Станет как раньше. Узкая, маленькая, невинная. Никто ничего не узнает».
Но пизда под её пальцами сжалась сладко и жадно, опровергая каждое слово.
Внезапно за дверью послышались тяжёлые шаги. Марина похолодела и метнулась к кровати, схватив простыню. Дверь распахнулась.
На пороге стояла бабушка с плетёной корзинкой в руках. Её глаза обвели комнату, сбитую постель, голые ноги внучки, тёмную кучу джинсов у двери.
— Мариш? Отец сказал, ты испачкалась. Давай штаны, замочу.
Старушка шагнула вперёд, и Марина почувствовала, как страх ледяной рукой сдавил горло. Запах в комнате стоял густой. Если бабушка сейчас принюхается, а она принюхается, старухи в деревне носом чуют всё, она сразу поймёт, что это не вода. Поймёт, что это пахнет из неё самой.
Бабушка наклонилась к джинсам.
— Нет! — Марина рванулась вперёд, наступив босой ногой на мокрый ком. — Я сама! Я сама постираю!
Старушка выпрямилась. Взгляд стал острым, изучающим. Он прошёлся по дрожащим коленям, по простыне, которую Марина судорожно прижимала к животу.
— Чего ты всполошилась-то? Просто штаны.
— Они грязные! Воняют! — голос сорвался на визг. — Там вода из старого ведра... тина, гниль! Не трогайте, бабуль!
Бабушка смотрела на неё долго, слишком долго. Марина чувствовала, как под этим взглядом её пизда начинает сочиться. Простыня под пальцами стала влажной. Стояла слишком близко, достаточно протянуть руку, отдёрнуть ткань, и она увидит всё. Эти вытянутые, потемневшие губки, эту зияющую дыру. А потом расскажет матери и отцу. И они вместе заставят её раздеться и будут смотреть на то, во что превратилась их невинная дочь.
— Ладно, — сказала бабушка вдруг. Порылась в корзинке, достала кусок хозяйственного мыла. — На, держи. Иди в баню, вода в котле ещё тёплая. Промой хорошенько.
Марина дрожащей рукой взяла мыло. Бабушка повернулась к двери, но задержалась на пороге.
— И трусы не забудь надеть, а то гостя смутишь.
Дверь закрылась. Марина выдохнула, но облегчения не почувствовала. Её трясло. Она схватила старые треники и выскользнула из комнаты, прижимая к груди мокрый ком джинсов.
***
В бане было душно и пахло сырым деревом. Марина бросила джинсы в таз, залила горячей водой. Пар ударил в лицо, многократно усилив запах её собственных выделений. Она тёрла ткань мылом с остервенением.
Когда вода наконец стала чистой, она повесила джинсы на верёвку и разделась. Села на корточки над сливным отверстием. Вытянутые, потемневшие губы безвольно повисли над тёмной
Алёна