Она не ответила, и Родион осторожно перевернул ее на спину.
– Если будет противно, скажи, – попросил он и прильнул к послушно раскрытым губам, думая, воняет ли у него изо рта.
***
Но привкус вины остался. В Родионовых глазах это выглядело так: “немолодой козлина ебет влюбленную в него школьницу”. Или: “тебе задаром досталось сокровище, которого ты фиг достоин”. В школу, кстати сказать, Женька ходила, произвела фурор свеженькой фамилией, но Родион там не появлялся. К чему лишний раз глазеть на пацанов и расстраиваться? Почему-то Родион заочно сомневался в том, что он им конкурент.
В первые дни он если и не извинялся после траха, то сопел покаянные комплименты, говоря десятки слов, каких отродясь не бывало у него во рту. А трахал ее Родион много, много – слишком много, как ему казалось. Весь первый день был растянутым на сутки трахом – с перерывами на нирвану и на что-то закинуть в рот. Второй был понедельником: пришлось разлепиться и разойтись по работам-школам; вечером все пошло по новой – пара напряженных минут, чтобы выяснить, не надоел ли Родион своей жене, совместный душ – с Женькиного одобрения, – первое ее пристыженное ощупывание Родионова хозяйства, которое через пять минут трудилось в освоенной уже пещерке, – и так до утра, с короткими перерывами на сон и на ночной жор. Рот Родиона горел от соли, язык нафиг стерся о все Женькины сладкие места, каковыми была вся Женька от затылка до пяточек, и на работе Родион без конца листал голые ее фото, коих наделал уже сотни две.
На третий день кое-что произошло.
Случилось это под утро: Родион только проснулся, не увидел рядом Женьки и ждал, когда она нагрохочется в санузле и вернется к нему. Она и вернулась: бесшумно открыла дверь и вплыла голышом.
Женька всегда одевалась, встав с кровати. А тут – голая, улыбчивая, не прикрывается нигде и несет ему свое тело не спеша, смакуя каждый миг, смущенная и бесстыжая одновременно. Я взрослая, – красовались перед Родионом гордо торчащие груди, – хоть и похожа на девчонку, но я взрослая, я твоя жена и я пришла, чтобы ты меня поимел. Мне стыдно, – говорила ему масляная щелка, – ведь я еще не привыкла быть такой; но это стыд без страха – сладкий, щекочущий, который и сам по себе почти секс...
– Привет, – сказал Родион.
Женька присела рядом, молча улыбаясь, и откинула одеяло. Не может быть, думал Родион и смотрел, не дыша, как она склоняется к его члену и нежно-неуклюже будит его губами. Член вздыбился мгновенно, как по команде, и Женька, кинув в Родиона очередную стыдную улыбку, влезла на него верхом. Взяла член и стала, морщась, вводить в себя, пока не напялилась вся.
Это происходило в полном молчании. Но главное было потом: она нагнулась к притихшему Родиону, ткнулась носом – и вдруг лизнула его в губы. Параллельно Родион ощутил, как член обтягивается живым чулком, выдавливающим из него сладкий сок, – а Женька лизала и лизала, как щеночек, в губы, в нос, в щеки, в глаза и везде, где доставал ее влажный нетерпеливый язык, – то и дело обтягивая член и смакуя его в себе.
Это было слишком. Никто под луной не испытывал такого блаженства; Родион взвыл и рухнул куда-то в кипящую лаву, простреливая Женьку насквозь до позвоночника, – а она лизала и лизала его, слизывая слезы и смешивая их с мятной своей слюной. Бедра ее наращивали ритм, но Родион уже не мог и
Язык ее паха