кольнуло её, как иголка. Она поставила перед Ромой тарелку с дымящимися котлетами, пюре и салатом, налила ему кофе и села напротив, задумчиво глядя в свою чашку.
— Ел, пока трезвый был, — тихо сказала она. — А потом ему уже не до еды стало, лишь бы бутылка рядом. Ешь, Ромка, не остudi.
Он принялся за еду, но смотрел на неё внимательно, будто читал её мысли. Проглотив кусок, отложил вилку и спросил:
— Люсь, ты о нём думаешь, да? Не хочешь сходить, поговорить? Я вижу, тебе неспокойно.
Она кивнула, помешивая кофе, хотя сахара туда не клала.
— Думаю, Ром. Не могу я его совсем из сердца вырвать. Вчера Зина звонила, сказала, он спрашивал, где я. Может, скучает? Или злится? Не знаю...
Рома протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей — молодой, тёплой, сильной. Её пальцы, тонкие, с проступающими венами, задрожали под его прикосновением.
— Сходи, Люсь, — мягко сказал он. — Я не против, правда. Если тебе это нужно, поговори с ним. Только скажи мне потом, как всё прошло, ладно? Я за тебя переживаю.
Она сжала его руку в ответ, благодарная за понимание. После завтрака Рома ушёл на работу, пообещав вернуться пораньше. Люся осталась одна, прибралась на кухне, а потом долго стояла у окна, глядя на дождь. Наконец решилась: надела пальто, взяла зонтик и пошла к своей старой квартире.
Когда она постучала в дверь, сердце билось так громко, что заглушало шум дождя. Дверь открыл Борис — и Люся замерла, не узнавая его. Он был чисто выбрит, в свежей рубашке, от него пахло не перегаром, а одеколоном — старым, советским, который она ему когда-то подарила. Квартира тоже удивила: чисто, ни бутылок, ни окурков, на столе — ваза с яблоками, а на плите что-то тихо кипело.
— Люда, — сказал он, и голос его был мягким, без привычной хрипотцы. — Заходи. Я ждал, что ты придёшь.
Она шагнула внутрь, оглядываясь. Борис закрыл дверь, подошёл к ней, помог снять пальто. Его руки слегка дрожали, но он старался держаться уверенно.
— Боря, ты... трезвый? — спросила она, не веря глазам.
Он кивнул, глядя ей прямо в глаза.
— Третий день не пью, Люда. Решил, хватит. Без тебя тут пусто стало, как в могиле. Вернись, а? Я всё осознал. Не хочу тебя терять.
Люся смотрела на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он шагнул ближе, взял её руки в свои — старые, морщинистые, но всё ещё сильные.
— Ты мне нужна, Люда, — тихо сказал он. — Как женщина, как жена. Я по тебе скучаю. Не только по твоей стряпне, а по тебе самой.
Его слова, его взгляд пробудили в ней что-то давно забытое. Она не успела ответить — Борис наклонился и поцеловал её. Сначала осторожно, словно проверяя, а потом глубже, притянув её к себе. Его губы были сухими, тёплыми, с лёгким привкусом мятной конфеты. Люся не отстранилась — ответила, чувствуя, как старое тепло разливается по телу.
Он повёл её в спальню, где постель была аккуратно заправлена — непривычно для последних месяцев. Борис прижал её к себе, его руки скользнули под её кофту, поглаживая спину, бока, поднимаясь к груди. Он сжал её мягкие, тяжёлые груди через ткань, тихо выдохнув:
— Люда, ты всё такая же... моя.
Она задрожала, когда он стянул с неё кофту, расстегнул лифчик, обнажая её висячие, но всё ещё полные груди с тёмными сосками. Борис наклонился, взял один сосок в рот, посасывая его, слегка прикусывая зубами. Люся застонала, запустив пальцы в его седые волосы. Его руки тем временем расстёгивали её юбку, стягивали
Подавленный