как его руки открывают во мне, старой врачихе, что-то новое. Артём был рядом каждый вечер, но город давил — соседи косились, коллеги шептались, и я чувствовала себя скованной. В пятницу я не выдержала.
— Артём, — сказала я, помешивая суп на кухне. — Давай на дачу съездим? Завтра.
Он поднял глаза от чая, удивлённо.
— Опять? А что там делать?
— Отдохнуть, — буркнула я, краснея. — Там тихо… и никого нет.
— Хочешь сбежать от всех? — усмехнулся он, подмигнув. — Ладно, поедем. Только давай коньяк возьмём. Для настроения.
— Коньяк? — я фыркнула, но кивнула. — Бери, если хочешь. И мяса для шашлыка прихвати.
Мы собрались быстро — сумка с хлебом, сыром и куском свинины, бутылка коньяка в бумажном пакете, старое одеяло. Дорога была пыльной, как в прошлый раз, и к вечеру мы стояли у дачи — покосившегося домика с облупленной зелёной краской, окружённого лесом. Внутри пахло сыростью и старым деревом. Комната была тесной — печка в углу, чёрная от сажи, шаткий стол с парой табуретов, комод с облупленным зеркалом и кровать в углу, скрипучая, с продавленным матрасом и выцветшим покрывалом в цветочек. Половицы гнулись под ногами, в щелях окон гудел ветер, а на подоконнике лежала пыльная тряпка.
— Ну и дыра, — сказал Артём, бросая сумку на стол. — Надо прибраться, Нина.
— Прибраться? — вздохнула я, беря тряпку. — Ладно, ты дрова неси, а я тут подмету.
Он ушёл во двор, а я прошлась по комнате — вытерла пыль с комода, подмела пол, отскребая грязь с половиц, поправила покрывало на кровати, чувствуя, как пружины скрипят под руками. Артём вернулся с охапкой дров, растопил печь, и мы развели костёр за домом. Он нанизал мясо на шампуры, и скоро запах шашлыка поплыл по воздуху — жир капал в огонь, шипя, и я глотала слюну, глядя на него.
— Ну что, Нина, — сказал он, разливая коньяк по старым стаканам. — За дачу?
— За дачу, — ответила я, чокнувшись, и сделала глоток. Коньяк обжёг горло, тёплый и резкий, и я кашлянула, чувствуя, как он ударяет в голову.
Мы ели шашлык, запивая коньяком, и через час я была пьяна — щёки горели, язык заплетался, и я хихикнула, глядя на него.
— Ты чего такой… красивый сидишь? — спросила я, тыча его шампуром.
— Это ты красивая, — усмехнулся он, допивая свой стакан. — Пьяная врачиха… кто б подумал.
— Я не пьяная, — возразила я, но тут же пролила коньяк на стол и засмеялась. — Ну… может, маленько.
— Маленько? — подмигнул он, придвигаясь ближе. — Ты уже шатаешься, Нина.
— А ты… не шатаешься? — хихикнула я, ткнув его в грудь. — Иди… мясо переверни, а то сгорит.
— Сгорит — твоя вина, — ответил он, но встал, покачиваясь, и пошёл к костру.
Коньяк гудел в голове, и я смотрела на него — молодой, растрёпанный, с этой улыбкой, от которой всё внутри дрожало. Я встала, чуть не упав с табурета, и крикнула:
— Артём… иди сюда! Хватит там жарить…
— Уже иду, — отозвался он, бросая шампуры у костра. — Чего тебе?
— Тебя хочу, — выпалила я, пьяно краснея, и потянула его в дом.
Мы ввалились в комнату, я толкнула его на кровать — скрипучую, с продавленным матрасом, — и задрала свитер, стягивая брюки. Моя грудь — тяжёлая, с тёмными ореолами — колыхнулась, живот дрожал, ягодицы обнажились, и я села на него сверху, чувствуя, как его джинсы трутся о мою вагину — горячую, мокрую.
Лина, дочь инкуба