Разговор с тятькой я не слышал — не удосужили. Вышел он ко мне радостный, обнял, пожелал всякого, и наказ дал во всем слушаться этих щедрых господ. Серебра ему отвесили, поди, да столько, что не сомневался, отпустил родного сына незнамо куда. Вот, что с людьми алчность делает. Но я его не виню, по моему хотению же вышло. Не сговорились бы они, что тогда? А то, что прощай, мечта заветная.
Потом началось такое, во что сразу и не верилось. Казалось, будто мне сон видится или обуял морок-наваждение. Завели меня господа в свои покои, и стали наряжать в господское платье, что у них в сундуках хранилось. Белоснежная рубаха, зеленый камзол, кафтан ему в цвет, и штаны по колено, кюлоты называются. А еще чулки с подвязками и туфли с пряжками. Многовато одежи-то для одного и тесно, но ничего, стерпеть можно. Нахлобучили мне на голову плоскую треуголку как у иноземных моряков и строго наказали: казенное обмундирование беречь, не пачкать, и сопли-слюни о рукава не вытирать.
Очень меня интересовало, какой все-таки предмет для опытов они выберут и что с ним делать будут. Сгреб я в охапку свою старую одежонку и спросил. За спрос-то не бьют. А господа переглянулись и рассмеялись.
— Остолоп ты царя персидского! — сказал Григорий, когда отсмеялся. — Ты же и есть наш предмет.
Вот оно, оказывается, что! И какие такие опыты они со мной делать собираются? Ежели будут у меня телесные жидкости брать и колдовские рецепты варить, я на это не согласен. Так им и сказал. Александр назвал меня имбецилом, но я-то знаю, что это значит. И с обидой говорю:
— Жё не суи па ступид. — Я, мол, не глупый.
Они рты и пораскрывали, такая была для них неожиданность.
— Не прост, ты, отрок. Ох, не прост, — сказал Григорий, качая головой. — Есть в тебе задатки, это отрадно. Иди, свободен пока.
Как вышел я в обжорную залу, так все удивленные сделались. Тятька даже руками всплеснул и прослезился. И Ульянка смотрела во все глаза. Так-то! Как говорится, доселе Макар гряды копал, а ныне Макар в воеводы попал.
В такой одежке во мне удали прибавилось, стал я в гляделки с Ульянкой играть. Она первая глаза опустила и покраснела. Сдалась, выходит, мне на милость. Оказывается, бабу завоевать, наука-то не сильно мудреная. Тут смелость нужна и напор. А еще надо разогреть ее любопытство и оставить его вариться на малом огне, пока оно из ушей не полезет. Ничто не делает бабу такой доступной, как ее неутоленный интерес. Это я понял потом, когда она ко мне подошла. Сама! Вот чудеса-то.
Мои новые хозяева вскоре вернулись, сели пить вино и вести непонятные разговоры про «нашу Мессалину и грядущий к зиме манифест», а меня отпустили до рассвета. На ночь глядя кто ж в путь пускается? Нынче по дорогам много лихих людей промышляет, а знатные господа для них самый лакомый кусок. Может и есть у Григория и Александра шпаги да кинжалы, но куда им против толпы разбойников с топорами и кистенями. Не умением, так числом одолеют. Не-е-т, лучше уж поостеречься. А поутру пристроишься с кем другим в обоз — оно и не страшно время в дороге коротать.
Работать меня тятька больше не принуждал, и от безделья принялся я ходить туда-сюда, привыкая к новой одежке. Это же не посконина, привычная с детства, а заморское полотно — чешется все и зудит. Скоро мне это надоело. Сел я на бревнышко и стал травинку жевать, да на закатное солнце глаза
Старая кошелка