— Какие мудя в забор? — спрашивает она. — Ты мне по-людски скажи, я тебе не твой дружок мокроносый.
Это она так на Пьера поругалась. И чего вдруг? Чем он ей не угодил?
— Сначала уговор, — отвечаю. — Скидывай одежку.
Но Ульянка и не подумала раздеваться. Дурочкой прикинулась, будто не знает, зачем пришла.
— А разве мы на то сговаривались? И чёй-то я голышом буду, а ты нет? Так не пойдет.
И за кюлоты меня тянет. Да сильно так, не отвертишься. Так уж природой заведено — бабы у нас почти все сильные, крепкие. Иначе как хозяйство вести? Была бы на ее месте какая-нибудь бледная барынька, я бы ее быстро под себя подмял. Побарахтались мы, и оказалось, что лежу я перед ней со спущенными до колен портками, а она даже платок не сняла. Уд от нашей борьбы разгорячился и встал торчком. У него ж всегда свое разумение, что хочет, то и делает. А я закрываться не стал. Не того ли сам хотел? Чего уж теперь.
Ульянка глазами хлопает, руку протянула, но коснуться робеет, будто не верит, что перед ней.
— Батюшки-светы! Вот это елда! Елдище! Избави мя, Господи, от обольщения богомерзкого и злохитрого!
Перекрестилась и снова руку тянет. А у меня волнение уже прошло, пора свое брать.
— Ты, что, экземпляров не видела? — спрашиваю.
— А можно потрогать твой эзгем... пляр?
Такое у нее в голосе благоговение, что в пору нос задрать. Но я ничего, не стал зазнаваться. Радостно только стало, что уд мой ей по нраву пришелся. Значит, мне сегодня точно перепадет. Захочет ведь опробовать, любопытно же.
— Трогай, — говорю. — Мне не жалко.
Она сторожко коснулась его пальчиком, уд покачнулся и слезу прозрачную пустил из самого кончика. Значит, нравится ему. Ульянка прикусила губу и, не отрывая от моего экземпляра глаз, придвинулась ближе. И шепчет:
— Большущий какой! Страх!
Я молчу, жду, что дальше будет. Погладила его Ульянка, пальцы в волосья запустила и шулята ноготками нежно поскребла. Сладко! Уд от такой прихотливой ласки чуть сразу не брызнул. Вот была бы досада! Но я справился, отвлек его мысленно — стал доски на потолке считать. Дошел до третьей дюжины и тут второй раз за день началось та-а-акое! Эх, кто поверит? Я и не думал, что Ульянка сущее богопротивство сможет учинить. Сама же только что молитву об избавлении читала. Обвила она уд ладошкой у самого корня и плешку мою сизую в рот засунула. Языком потеребонькала, пососала с причмоком. Потом головой задвигала, будто хотела протолкнуть уд в самое горло.
Я дергаться не стал, от греха. Вдруг укусит? Зубы-то вот они, совсем рядом. И так мне сделалось приятно, не передать. Я даже глаза прикрыл, хоть и интересно было смотреть, как Ульянка губами уд охаживает. Чувствую, у меня в стегне уже птицы запели, мураши по телу затопали, сейчас все-таки брызнет.
— Стой, — говорю, — сил уж никаких нет!
Она только быстрее нанизываться стала, не послушала. Ну, я и отпустил удила. Ка-а-ак стрельну ей в горло! Сила у меня в мудях огроменная, на четыре аршина семя летит. Это если первый раз, потом-то конечно послабже выходит. Ульянка глаза выпучила, но уд не отпускает, ждет, а я дергаюсь как припадочный. Это же совсем не то, если рукой. С бабой, оказывается, оно во сто крат слаще выходит.
Слышу — кашляет, давится. Все не влезло, видать. Смотрю, а у Ульянки изо рта белое течет и по уду стекает ей на руку. Она дождалась, когда я толкаться перестану, плешку мою
Наша любимая Пупсик