— Чёй-то, — говорит она, — за маскерад над тобой сделали?
Стоит, руки в боки, вроде насмехается. Я не будь дураком, отвечаю:
— А вот!
И молчу. Жду, что дальше будет. Сиськи ее спелые разглядываю, а в глаза ни-ни, ни пол взгляда. Чувствую, что нельзя сейчас, а то Ульянка враз раскусит мою затею.
— Ну, скажи! — снова просит она.
Я, будто лениво мне, спрашиваю:
— А ты мне что?
И вот, она сама спросила, что нужно:
— А чего тебе надобно?
Струсил я желание прямо высказать. Как? Пойдем сначала пежиться? Что еще потребовать-то? Поцелуй? Сиськи помять-пощупать? Мало. Мне она вся нужна, чтобы хоть одну ночь, но владеть ею всей, без остатка. Уд с моими мыслями согласился, набух, затвердел, но тесные кюлоты не дали ему воли. Хороша все-таки одежка. Не явит стыдное напоказ, если сам того не желаешь. Ульянка, поди, засмеяла бы, увидь она мой вздыбленный хрен.
Я выплюнул травинку, поднялся, будто бы с неохотой. И без интереса ей говорю:
— Расскажу, если после заката придешь на сеновал.
А она, бестудная, норов показывает и с усмешкой спрашивает:
— У тебя мудя волосьями поросли-то уже, чтобы меня на сеновал звать?
Оно и понятно, ей тоже надо лицо блюсти. Кто ж сразу согласится? Да и старше она меня на целых три года. Так что я не обиделся, только плечами пожал и стал уходить. Но с ожиданием. Что еще скажет? Стерпит ли?
И не ошибся. Ульянка вздохнула и горько так отвечает:
— Ладно, все вы одинаковые. Жди, приду уж.
Что значит все одинаковые? Кто это уже к ней шулята подкатывал? Но если подумать, девица она пригожая, с такой каждый захочет на сене покувыркаться. Ей только выбрать остается и пальчиком поманить. Правильно говорят — сучка не захочет, кобель не вскочит. Вот и сейчас, вроде бы это я ее на блуд склонял, но выбор-то за ней остался.
Уходя, я не оборачивался. Пусть знает, что нет в этом моей охоты, а будто это я ей одолжение делаю.
Она снова спрашивает вдогонку:
— Ну, приходить что ли?
Вон как ее любопытство-то снедает! Тут уж я обернулся. Совсем неуважение нельзя выказывать, а то сорвется рыбка с крючка.
— Как стемнеет, — говорю. — У меня для тебя прекрасный экземпляр припасен.
Это я так на свой уд намекал, как про него Григорий отзывался. Уд он и есть уд, а экземпляр слово звучное и непонятное. Ульянка и не скумекала, но кивнула.
На сеновал я пришел задолго до назначенного часа. Видно, мое нетерпение гораздо сильнее ее любопытства оказалось. Я огляделся, и нужное местечко сразу нашлось — у малого окошка под крышей. Умысел такой был, чтобы Ульянку луна освещала, и можно было разглядеть каждую телесную складочку. В темноте-то с бабой, какой интерес? Не видно ж ни зги, а через глаза желание распаляется, и уд крепче становится.
Я снял кафтан, сложил его, чтоб не помялся, камзол туда же скинул и треуголкой накрыл. Подумал и стянул рубаху. Все ж белая, с рюшами. Запачкаю — по шеям надают. Чулки тоже снял. В одних портках неуютно стало, надел обратно камзол и тогда уж успокоился. Сел, ждать вознамерился. А у самого дрожь, как у коня, когда он шкурой дергает, чтоб слепней отогнать. Что будет-то? Ойй, матушки мои!
Как услышал я внизу перестук и шуршание, так сердце ухнуло и поскакало. Забилось, того и гляди выпрыгнет. А Ульянке хоть бы что. Вскарабкалась по лестнице, подошла и села, поджав ноги.
— Ну, — говорит, — рассказывай.
От волнения у меня в голове все перепуталось, я возьми и брякни:
Оля-ля