нежная ткань касается распалённой кожи. Каждое движение — признание, что всё кончено, но ощущение внутри меня — будто я всё ещё на грани.
Боже… Это было одновременно пыткой и даром. Я до сих пор не могу поверить, что позволила себе быть такой уязвимой — здесь, среди одноклассников, в этом тесном классе, наполненном взглядом чужих глаз и чужих мыслей.
Я неподвижно сижу, тяжело дышу, словно в груди ещё живёт пламя, что вот-вот может разгореться заново. Кажется, моё тело ещё не поверило, что всё закончилось. Тёплые волны наслаждения медленно, едва заметно, разливаются по коже, растекаясь нежным огнём.
Пальцы всё ещё крепко сжимают край стула — будто боясь отпустить это чувство. Колени дрожат, а внутри всё продолжает трепетать от пережитого удовольствия, от сладкой боли контроля и безумного желания.
Воспоминания вспыхивают в голове, словно кадры киноплёнки: её пальцы, медленные, коварные, скользящие под тканью платья, поглаживающие кожу на границе между трусиками и чулками, этот лёгкий, едва уловимый холод металла маркера… И вибрация — мягкая, но настойчивая, словно обещание, что эта игра только начинается.
Я чувствую, как щёки пылают, горячие и стыдливые, и тихо выдыхаю, облизывая пересохшие губы. Нужно прийти в себя, собраться с силами. Глубокий вдох… медленный выдох… Сердце начинает биться ровнее, но внутри всё ещё бурлит.
Курай возвращается и садится рядом, как ни в чём не бывало. Её губы играют лёгкой, едва заметной улыбкой, а взгляд — горячий, полный той же дерзости и обещаний.
— Всё в порядке? — её голос мягок, но в нём проскальзывает знакомая искорка, будто она знает, что со мной случилось, и не собирается останавливаться.
Я сглатываю, заставляя себя выглядеть уверенной, хотя внутри меня ещё бушует шторм.
— Да, — говорю почти ровно, но в голосе проскальзывает лёгкая дрожь. Делая паузу, встречаю её взгляд и, собирая остатки самообладания, ухмыляюсь: — Но ты получишь свою долю, сестричка.
Курай лишь усмехается в ответ. В её глазах читается: «Я жду».
Эта игра только начинается.
Мы собираем вещи и направляемся к выходу. По пути решаем заглянуть в столовую, чтобы хоть немного прийти в себя. Я знаю, что внутри меня всё ещё горит пламя — и мне страшно и приятно одновременно.
Когда мы, наконец, уселись за стол в столовой, я сделала глубокий вдох, пытаясь наконец-то окончательно успокоиться. Но вокруг всё казалось слишком реальным. Слишком острым. Я всё ещё ощущала лёгкую дрожь в ногах — будто после долгой бури, которая ещё не отступила полностью. Тёплое, тягучее пламя между бёдер, которое не собиралось угасать, а лишь разрасталось, напоминая о себе с каждым движением. И этот проклятый дискомфорт — мокрое бельё, липкое и неприятное, словно напоминание о том, что я только что перешла черту.
Я нахмурилась, крутя пальцами ручку чашки с тёплым чаем, пытаясь сосредоточиться на простом, земном ощущении — тепле в ладонях и мягком аромате. Но мысли всё уносились туда, к тому, что произошло всего несколько минут назад.
— Думаю, нам стоит быть осторожнее, — сказала я тихо, не поднимая взгляда. Мои слова вырывались изнутри, словно зажатый голос, который боялся прозвучать слишком громко. — Мы не можем позволить себе слишком сильно рисковать. И вообще, моё бельё… — я замолчала на мгновение, пытаясь осознать неловкость ситуации, — абсолютно мокрое. Как я пойду в нём?
Курай, будто не замечая всей моей борьбы, спокойно жевала свой бутерброд, затем, словно речь шла о погоде или выборе гарнира, бросила с лёгкой улыбкой:
— Ты можешь его снять.
Я поперхнулась. Горячий чай обжёг горло, и я судорожно закашлялась, чувствуя, как глаза наполняются слезами от неожиданности и какого-то внутреннего взрыва — смесь
Иностранка