ними, даже в этом простом движении, чувствовалось нечто другое, неуловимое — слишком близкие касания рук, слишком частые, острые взгляды, и в воздухе над кухней стояла такая плотная волна напряжения, что Алёна почти физически её ощутила.
Настя, почувствовав её взгляд, первой выпрямилась, тыльной стороной руки поправила волосы, что рассыпались по лицу, платье чуть дёрнула вниз — но движения её были ленивыми, почти нарочито медленными, и в глазах мелькнула та самая искорка, слишком откровенная, чтобы её не заметить.
Она чуть улыбнулась, голос прозвучал ровно, но с лёгкой хрипотцой:
— Ой... ну вот, устроили тут маленький погром, — она склонила голову, взгляд скользнул по Алёне. — С бутылкой... не справились.
Николай в этот момент поднялся с пола чуть медленнее, чем следовало бы, рука его на мгновение ещё задержалась на бедре Насти, прежде чем он убрал её, словно осознавая, что в этот момент за ним наблюдают.
Он выпрямился, взгляд встретился с глазами жены, и в нём, даже несмотря на лёгкую сдержанность, пульсировало то же самое напряжение — слишком острое, чтобы его можно было скрыть.
Алёна, стоя на пороге, ощущала, как по всему телу расходились волны — от горящей кожи бедер, где ещё недавно лежала рука Семёна, до груди, которая под лёгким платьем вздымалась в неровном, тяжёлом ритме.
На секунду ей показалось, что она не сможет вымолвить ни слова, так сильно билось сердце, но голос, хриплый, чуть сорванный, всё же прозвучал:
— Я... я услышала... звук... бутылка?..
Настя кивнула, чуть прищурившись:
— Угу... неловко вышло. Но, вроде бы, обошлось без порезов. Правда, Коль?
Она скользнула взглядом по нему, и этот взгляд был таким открытым, насыщенным подтекстом, что у Алёны внутри вспыхнула короткая, острая искра — смесь ревности, возбуждения и чего-то ещё, более тёмного.
Николай сглотнул, взгляд был тяжёлым:
— Всё в порядке... просто... уронили.
В кухне повисла странная пауза — все трое чувствовали её, как будто между ними разом возникла тонкая, почти осязаемая нить, натянутая до предела.
Алёна стояла, сжимая пальцы в кулаки, чувствуя, как под платьем жар расползается по животу, вниз, а в груди нарастает странное, болезненно-сладкое ощущение, от которого хотелось и убежать, и шагнуть вперёд одновременно.
В кухне пауза висела вязкой, почти осязаемой тенью, воздух был натянут, как тонкая плёнка, и каждый из троих остро чувствовал — продолжать так, в этом сгустившемся пространстве, значит довести ситуацию до края слишком быстро.
Настя первой словно перехватила эту нить — чуть встряхнула волосами, плавно выпрямилась, глаза всё ещё блестели, но голос зазвучал почти буднично, с лёгкой, ленивой хрипотцой:
— Знаете... а может, всё-таки обратно — в беседку? Тут теперь... как-то душновато стало. И пол мокрый.
Она бросила короткий, острый взгляд на Алёну — и тот был не просто взглядом подруги, а чем-то большим, насыщенным тем подтекстом, который не нуждался в словах.
Николай, всё ещё стоя, чуть выдохнул, провёл ладонью по лицу — напряжение в теле не уходило, но мысль о том, чтобы разомкнуть это гудящее пространство кухни, прозвучала почти спасительно.
Он кивнул, голос был глухим:
— Да... наверное, стоит.
Алёна стояла у двери, пальцы её всё ещё сжимали край платья, сердце колотилось где-то в горле, но в эти мгновения ей вдруг стало ясно — оставаться тут, среди этих осколков и с этим вязким воздухом, стало невозможно.
Она медленно кивнула, голос был почти шёпотом:
— Пойдёмте... да.
Настя уже чуть смеясь, как бы легко снимая напряжение, шагнула к двери первой — платье при каждом шаге обнажало чуть больше бедер, походка была медленной, кошачьей.
Николай пошёл следом, взгляд его лишь на секунду скользнул по жене, в глазах всё ещё тлел тот самый огонь, который не
Мои любимые.