комнаты, обернулся, взглянул на неё медленно, внимательно — взгляд был тяжёлым, тёмным, в нём не было ни улыбки, ни насмешки — только та самая стальная, спокойная власть, от которой у неё внутри всё сжалось ещё сильнее.
Он не ответил сразу — лишь медленно поднял руки к поясу своих шорт, пальцы неторопливо расстегнули молнию, и в следующее мгновение он спокойно, без всякой спешки, стянул их вниз, сбросил на пол, остался перед ней абсолютно спокойно, абсолютно уверенно — обнажённый, сильный, и не нуждающийся ни в каких объяснениях.
Голос прозвучал тихо, почти лениво, но в нём было столько силы, что в теле Алёны будто хлынул новый жар:
— Ты, Леночка... не за настойкой пришла. И ты это знаешь.
Он сделал шаг ближе, не спеша, и в этот момент Алёна поняла — убежать уже невозможно, да и... в глубине души она больше не хотела этого.
Его глаза ловили её взгляд — тяжёлые, уверенные, в них читалась та самая сила, против которой в ней не осталось больше ни одной стены, ни одной целой преграды.
Губы её дрожали, дыхание стало прерывистым, в висках шумело так, что собственный голос был едва слышен, когда, почти не осознавая, она сделала полшага вперёд — короткое, нерешительное движение, но уже необратимое.
Пальцы сжались сильнее на ткани, но ноги сами несли её ближе, взгляд не отрывался от его тела, от того, как спокойно он стоял перед ней, не требуя, не умоляя, не прося — просто зная, что она придёт сама.
Алёна почти слышала, как в груди у неё что-то рвётся, последние остатки сомнений, последних страхов, и с каждым шагом вперёд всё это сгорало в этом жарком, пульсирующем воздухе.
Она остановилась почти вплотную, между ними оставалось не больше полушага, дыхание смешалось, в глазах у неё плескалось и желание, и страх, и то самое болезненно-сладкое ощущение полной, необратимой сдачи.
Пальцы сами отпустили подол платья, руки дрожали, когда она подняла взгляд на него — и в этот взгляд вложилось всё, что уже не умела выразить словами.
Семён, не торопясь, медленно поднял руку, кончиками пальцев провёл по её щеке, по линии подбородка, затем ниже — по шее, по ключице, и от этого лёгкого прикосновения у неё перехватило дыхание, ноги будто подогнулись.
Голос его снова прозвучал — низко, глухо, прямо в её лицо:
— Умница... вот так... не бойся. Я знаю, чего ты хочешь.
Пальцы его скользнули ниже — по её груди, по животу, остановились на талии, ладонь уверенно сжала её, притягивая ближе.
Алёна не сопротивлялась — напротив, в теле что-то сломалось окончательно, и она сама подалась вперёд, прижалась бедрами к нему, руки, дрожа, поднялись, почти не зная, куда себя деть, но в следующую секунду скользнули по его груди, вцепились в его плечи.
Семён смотрел на неё спокойно, тяжело, его ладонь на её талии удерживала её крепко, и в этом прикосновении читалось то самое: он решает, что будет дальше.
Он чуть склонился к её уху, голос прозвучал глухо, медленно, тёплым, низким потоком:
— А теперь, Леночка... встань на колени.
Это было не просьба, не вопрос — просто факт, к которому не требовалось объяснений.
Тело Алёны дрогнуло, сердце сжалось, но в ту же секунду внутри неё словно что-то сорвалось окончательно — пелена разума треснула, и осталась только эта сладкая, обжигающая волна, в которой она уже не могла — и не хотела — думать.
Пальцы её дрожали, когда она медленно опустила руки, скользнула вниз по его бокам, взгляд на секунду метнулся вверх, в его глаза — тёмные, уверенные, бесконечно властные.
Губы её приоткрылись в судорожном вдохе, и с этим вдохом она
Курортный роман