по их словам. Слишком много места для неопределенности. Никто больше не говорил о саботаже. Но в этом и не было необходимости. Молчания было достаточно.
Я слушал все передачи. Все видеосюжеты. Все подготовленные заключения. Я не прятался от них. Не из-за наказания. Из чувства ответственности. Чтоб сохранить память. Потому что кто-то должен был остаться свидетелем этого, без прикрас. Без перехода к рекламе. Все так, как было.
Мир менялся быстрее, чем я ожидал. Так всегда бывает. Но здесь, в этой маленькой квартирке, в этом городе, где мы никогда не выступали вместе, я оставался на месте. Не из скорби. Не из чувства вины. А из-за воспоминаний. О том, кем она была. О том, кем я стал. О линии, соединявшей эти истины, и о том моменте, когда она, наконец, порвалась.
Вскоре после этого мы покинули город.
Никакой прессы. Никаких прощаний. Только сумки в багажнике и тихая дорога, которая не задает вопросов.
Чем дальше мы ехали, тем больше все отдалялось: заголовки, шепот, воспоминания.
Пока не остался только шелест ветра в кронах деревьев и звук ее голоса.
В воздухе пахло соснами и древесным дымом.
Мы нашли этот коттедж случайно. Пожилая пара продавала его недалеко от Сент-Адольфа, между замерзшим озером и грядой деревьев, которые к полудню заслоняли небо. Стойки регистрации не было. Машин на дороге не было. Только ветер, шелестящий по снегу, и тихий скрип дерева, когда солнце клонилось к закату.
Элоди сказала, что это было похоже на выдох. Я согласился.
Я сказал ей, что больше не хочу выступать. Даже в небольших шоу. Даже ради развлечения. Проволока всегда была частью меня, но она мне не нужна больше. Ни свет прожекторов. Ни аплодисменты. Я просто хотел чего-то настоящего. Чего-то спокойного. Чего-о нашего.
Она без колебаний кивнула.
В течение недели мы подписали все бумаги.
Ее рука заживала постепенно. Некоторые дни были лучше, чем другие. Когда она болела, она садилась у камина и тихонько напевала себе под нос, проводя пальцем по изгибу своего предплечья, словно давая обещание. Я начал сотрудничать с местным молодежным центром, предложив свою помощь в проведении уроков равновесия и движения. Они не знали, кто я такой. Мне это нравилось.
Мы поженились под открытым небом, когда на деревьях еще лежал снег. Никакой сцены. Никакого оборудования. Только мы, горстка друзей и тишина, которую не нужно было заполнять.
Иногда, когда я колю дрова в сумерках или гуляю по берегу озера, пока Элоди рисует на витрине, я вспоминаю, кем я чуть не стал. Что я чуть не потерял. Чего я никогда не смогу простить себе.
Но я больше не ношу это с собой.
Эта тонкая линия, соединяющая любовь и месть, оборвалась навсегда.
И я не планирую больше по ней ходить.
Теперь сны приходят реже. Но если они приходят, то остаются дольше.
Иногда я снова стою на канате, раскинув руки, затаив дыхание, и наблюдаю, как Анка, как обычно, плывет по свету. В хороших версиях я подхожу к ней. Я ловлю ее. Мы приземляемся вместе, и зал ревет. Потом я просыпаюсь от дыхания Элоди рядом со мной и задаюсь вопросом, существовала ли когда-нибудь такая версия.
В других снах я тоже падаю.
Она хватает меня, когда я падаю. Ее руки тянут меня, ее вес удерживает мой, и проволока поддается нам обоим. Я просыпаюсь до того, как мы врезаемся в землю, но страх остается. Это не страх смерти. Страх, что меня запомнят не таким, какой я есть.
Я никогда не рассказывал Элоди всего. Ни о подпиленном зажиме. Ни о своих сомнениях. Ни о том моменте, когда я стоял неподвижно, хотя мог бы пошевелиться. Однажды она мягко спросила, чувствовал
Странный рассказ о неоконченном эксперименте